Салли Грин – Тот, кто убьет (страница 46)
— Ха! Поздно вспомнил!
Она вытаскивает свой мобильный телефон.
— Я сфотографировала Аррана. И сделала небольшое видео.
Я говорю себе, что не заплачу, что нельзя плакать при Эллен, и поначалу я держусь. Арран стал немного старше, только волосы ничуть не изменились. Он бледен, но выглядит хорошо. Пробует улыбнуться, у него плохо получается. Он немного рассказывает о себе, о своих занятиях в университете, о Деборе с Дэвидом, а потом добавляет, что скучает по мне и хочет меня увидеть, но знает, что это невозможно. А еще он надеется, что я в порядке, не только телом, но и душой, и говорит, что по-прежнему верит в меня и знает, что я хороший человек, и что хорошо бы мне удалось скрыться; а еще он предупреждает меня, чтобы я не доверял всем подряд и чтобы уехал и забыл о них, а у них с Деборой все будет в порядке, и они будут счастливы, думая, что я свободен и у меня все хорошо, вот так они и будут думать обо мне всегда — что я свободен и счастлив.
Когда видео заканчивается, я встаю и отхожу ненадолго в сторону. Мне так хочется увидеть Аррана по-настоящему, побыть рядом с ним, но я знаю, что это невозможно. И не будет возможно никогда.
Позже я благодарю Эллен за помощь. Как это лучше сделать, я не знаю. Я предлагаю ей денег, но она говорит, что деньги ей не нужны, и тогда мы покупаем чипсы с рыбой, садимся в парке и едим. Я говорю ей, что она должна вернуться домой, к отцу, а она в ответ жалуется, но недолго.
Потом берет из пакета чипсину и спрашивает меня, что я буду делать дальше.
— Получу три подарка.
— Значит, ты будешь искать Меркури.
Тут мне становится интересно, что будет делать сама Эллен.
— Эллен, а как бывает у полукровок? У вас тоже есть церемонии Дарения? Вы получаете три подарка?
— Нет, если только Совет не разрешит, а это бывает редко и почти всегда означает, что надо потом работать на них. Но я не буду работать на Совет — они нас презирают. Все ведьмы нас презирают. Но я слышала, что в прошлом кое-кто из полукровок получал свои подарки от родителя-ведьмы и находил свой Дар. Иногда я думаю, что моя бабушка могла бы мне помочь, но она до смерти боится Совета.
— Ну и? Что ты будешь делать? Если не получишь свои три подарка от бабушки или от Совета?
— Не знаю пока. Можно пойти к Меркури. Но только в самом крайнем случае.
— А что ты о ней знаешь?
— Та еще поганка. Не вздумай ей доверять. Болтают, она превращает маленьких девочек в рабынь. — Эллен выбирает аппетитный золотистый ломтик.
— Я не маленькая девочка.
— А маленьких мальчиков она ест. — И Эллен забрасывает ломтик себе в рот.
— Ты серьезно?
Эллен кивает и глотает.
— Так я слышала. — Выбирает другой ломтик и, глядя на меня, говорит: — Не живьем. Сначала жарит.
Часть пятая
Габриэль
Женева
Женевский аэропорт. Путешествие было крайне неприятным: сначала я долго разбирался, как попасть именно на свой рейс, потом надо было еще долететь, но самое ужасное — отстоять очередь, чтобы пройти паспортный контроль. Слава богу, мои паспорта были сработаны на «отлично».
В инструкции на клочке бумаги, которую передал мне Трев, было сказано, что я должен стоять у стеклянной вращающейся двери ровно в 11:00 во вторник. Дверь безостановочно крутится, в нее постоянно входят и выходят люди: бизнесмены катят мини-чемоданы, стюардессы — микро-чемоданчики, пилоты — черные кожаные кейсы, туристы — тележки с огромными сумками. Все спешат, но не потому, что опаздывают. Настроение у всех хорошее, поэтому все хотят побыстрее улететь.
Только я просто стою и жду: в темных очках, в кепке, в арафатке, в перчатках без пальцев, в толстой зеленой куртке армейского образца, в джинсах и тяжелых ботинках; на плече — потрепанный рюкзак.
Я не знаю точно, который час, но стою я давно: думаю, время приближается к двенадцати.
Мое внимание привлекает активность в кафе справа. Какой-то парень в темных очках машет мне рукой.
Я пробираюсь между столиками и останавливаюсь напротив него. Не глядя на меня, он помешивает кофе в полупустой чашке, а затем выпивает одним глотком. Потом ставит чашку на блюдце, встает, хватает меня за руку и, быстро шагая, увлекает меня за собой через стеклянную дверь в соседнее здание вокзала.
Там мы спускаемся по эскалатору на платформу номер 4 и сразу садимся в поезд. В вагоне темно. Состав двухэтажный, мы поднимаемся наверх, где парень отпускает мою руку. Мы садимся на диван, перед нами небольшой круглый стол.
Мой связной немного старше меня, наверное, одного возраста с Арраном. У него смуглая кожа и волнистые темно-русые волосы до плеч, их перемежают чуть более светлые пряди. Он улыбается, не разжимая губ, как будто только что услышал хороший анекдот. На нем черные зеркальные очки в тонкой серебристой оправе — почти такие же, как у меня.
Поезд трогается с места, проходит несколько минут, и в дальнюю дверь вагона входит контролер. Мой связной спускается вниз, я за ним. У выхода мы останавливаемся. Он худощав, чуть выше меня ростом, и на нем ничего не шипит.
Наверное, он тоже Черный. Увидеть бы его глаза.
Буквально через минуту поезд останавливается. Мы на Центральном вокзале Женевы. Мой связной срывается с места и начинает шагать так быстро, что я едва поспеваю за ним. Мы идем час, а может быть, дольше, и при этом петляем, проходим через одни и те же места по два-три раза; я уже начинаю узнавать витрины некоторых магазинов и виды на озеро, мелькающее между домами. Наконец мы оказываемся в районе высоких многоквартирных домов и останавливаемся у входа в старое здание, точно такое же, как все те, мимо которых мы только что проходили.
Улица тихая, машин припарковано немного, пешеходов тоже почти нет. Мой связной набирает код на замке парадного и говорит мне:
— Девять-девять-шесть-шесть-один… О’кей?
И я отвечаю:
— Девять-девять-шесть-шесть-один… О’кей.
Он распахивает дверь так, что она буквально летит мне прямо в лицо, но я останавливаю ее ударом ладони. Потом, перейдя на максимально широкие шаги, бегу за ним по лестнице вверх, вверх, вверх и вверх…
Гонка продолжается до последнего, шестого этажа, где лестница заканчивается небольшой площадкой. На нее выходит единственная деревянная дверь.
И опять на ней нет замка, только код.
— Пять-семь-шесть-три-два… О’кей?
И он входит внутрь, а дверь захлопывается за ним.
Я стою и озираюсь. Лак на двери давно облез, площадка пуста, штукатурка потрескалась, старая закопченная паутина клочьями свисает в углу. Кругом тишина. Никакого шипения.
Он открывает дверь.
— Пять-семь-шесть…
— Знаю.
Он уже без улыбки, но еще в очках.
— Входи.
Я не двигаюсь.
— Здесь безопасно.
Он широко открывает дверь, подпирает ее своей спиной и повторяет:
— Безопасно, — тихо повторяет он. У него странный акцент. «Швейцарский, наверное», — заключаю я.
Я перешагиваю через порог, дверь за спиной захлопывается. Я чувствую на себе его взгляд. Не хочу, чтобы он стоял так, что я его не вижу.
Я осматриваюсь, обхожу всю комнату. Места навалом. Правый угол отведен под кухню: шкафы, раковина, плита. Изучая комнату, я останавливаюсь между камином и старым диваном. Единого большого ковра на полу нет: три коврика разных размеров, все с каким-то рисунком вроде персидского, соединены между собой, а там, где ковриков не хватает, на меня «смотрят» темно-коричневые, почти черные доски. Стены выкрашены в кремовый цвет, они тоже «голые»: ни картин, ни других украшений, только большое пятно копоти над камином. Похоже, что иного отопления тут не предусмотрено, а сложенный из сланца камин украшен добротной металлической решеткой, за которой лежат почерневшие дрова. Рядом навалена растопка, лежат газеты и коробок спичек. Двигаясь влево, я подхожу к окну, из которого видны озеро и горы. Я вижу синюю озерную воду и серый край горы за ней. У окна стоят простой деревянный стол и два стула, как в старых французских кафе.
— Я открыл окно, когда уходил. Очаг все время дымит, дышать нечем.
Он подходит к камину и начинает разводить огонь.
Я наблюдаю.
Он поджигает стопку газет, занимается пламя.
— Мне надо видеть Меркури.
— Да. Конечно.
А сам все продолжает возиться с огнем.
— У меня такое чувство, что ее здесь нет.
— Ее и нет.
Я подхожу к одной из двух других дверей и распахиваю ее. Чувствую, что он бросил огонь и смотрит на меня. В маленькой комнатке оказываются кровать, стул и старомодный деревянный платяной шкаф.