Салли Грин – Тот, кто убьет (страница 36)

— Постарайся расслабиться.

Ага, как же, сейчас. Что-то царапает внутреннюю часть моей руки, скребет прямо по кости.

Волнистая макушка мистера Уолленда неподвижна. Я тоже не двигаюсь.

Когда царапание прекращается, меня тошнит, я чувствую головокружение.

Мистер Уолленд смотрит на меня.

— Ну как, не очень больно, а? Теперь постарайся запомнить одну вещь — они не исчезнут. Никогда. Они у тебя внутри. Если ты попытаешься избавиться от них, срезав, предположим, верхний слой кожи, они проявятся вновь. Так что лучше даже не пробовать.

Он снова глядит на мою руку, проводит по ней пальцем. Рука кажется набрякшей, от его прикосновения становится неприятно.

— Код получился отлично. Очень хорошо.

Он отходит к дальнему концу стола.

— Теперь лодыжка. Расслабься. Это займет всего несколько секунд.

Несколько секунд подряд игла пробирается через мою плоть, впивается в кость, проникает в костный мозг. У меня во рту кляп, и я понимаю, что блевать нельзя.

— С большими костями дольше, — говорит он. — Ну вот, осталась последняя.

Он передвигает машину к верхнему краю стола, исчезает из виду и тут же появляется вновь справа от меня.

Он устанавливает машину вокруг моей шеи.

Ох нет… нет… нет…

— Постарайся успокоиться. — Он наклоняется вперед, его лицо оказывается прямо рядом с моим. — Здесь ощущение может быть немного странным.

Я лежу на тонком матрасике, подтянув к животу колени. Мое правое запястье приковано наручниками к металлической решетке кровати. Места, где меня кодифицировали, еще чувствуют боль. Пальцы и руку как будто топтали каблуками. Лодыжку ломит. Но хуже всего дело обстоит во рту. Я чувствую привкус, мерзкий металлический привкус.

Глаза я пока не открывал. Хотя не сплю уже некоторое время. Не знаю точно, как долго. Мне хочется назад, в клетку.

Вдруг мне вспоминается лицо мистера Уолленда, как он улыбается мне. Я открываю глаза.

Эта камера отличается от той, каменной. Здесь есть что-то медицинское, как в комнате 2С. Комнату освещает слабый молочный свет, его испускает крохотная лампочка в углу потолка. Прямо напротив, в другом углу, видеокамера. В комнате нет ничего, кроме кровати. Я поднимаю руку и смотрю на нее.

Ч 0.5

Это татуировка черного цвета. Точно такая же на лодыжке.

Конец всем мечтам о признании меня Белым. Для них я всегда буду наполовину Черным.

Я заживляю палец и ладонь. Ощущение синяка проходит. То же происходит с шеей и лодыжкой. Постепенно пропадает привкус во рту, начинается знакомый зуд. Я опять подтягиваю колени к подбородку и разглядываю татуировки на мизинце. Три крошечных черных надписи. Ч 0.5.

Мне нужен план.

Свет горит для того, чтобы за мной можно было следить. Я сопротивляюсь желанию поглядеть в камеру.

Гвоздь по-прежнему у меня во рту. Я прокусываю щеку и выковыриваю его языком и зубами, потом выплевываю его в ладонь, которую подношу ко рту как будто бы для того, чтобы обтереть губы. Открыть гвоздем замок на наручниках совсем не трудно, правда, приходится все время прикрывать его собой, чтобы не видно было, чем я занят. Замок открыт, но я не спешу снимать наручник.

Теперь надо войти в роль.

Я начинаю кашлять, потом дрыгаю ногами и хватаюсь за горло так, как будто мне не хватает воздуха. Представление занимает не больше двадцати секунд, после чего я слышу лязг дверной задвижки. Я скатываюсь на пол и лежу тихо, моя правая рука торчит в воздухе, как будто она все еще прикована к кровати. Глаза у меня открыты, но я прикрываю их локтем.

Ноги и полы лабораторного халата мистера Уолленда приближаются ко мне; похоже, он и правда испугался. Черные ботинки охранника останавливаются на пороге.

Мистер Уолленд наклоняется надо мной, одной рукой я хватаю его за шею, другой сильно бью его в лицо, перекатываюсь на ноги и наступаю ему на яйца.

Охранник уже в комнате, тянется к моей руке. Я бью его ногой в коленную чашечку. Раздается хруст, охранник хрюкает и валится на спину, но у него длинные руки, и деться от них в крохотной комнатушке некуда. Он валится, увлекая за собой и меня, но я выворачиваюсь, перекатываюсь на бок и снова бью его ногой в ту же чашечку. Но он все еще держит мою руку и, размахнувшись другой рукой, наносит скользящий удар мне в ухо. Я изгибаюсь и бью его в лицо. Его хватка слабеет, еще один пинок, и я освобождаюсь от него. Мистер Уолленд тоже лежит не двигаясь.

Я встаю, выхожу из комнаты, закрываю за собой дверь и запираю ее на задвижку.

Справившись с задвижкой, я некоторое время стою, прислонившись к двери, и дивлюсь тому, как это оказалось просто. В ухе пульсирует кровь, в такт ударам сердца. Я заживляю ухо.

Если бы в камеру смотрел кто-нибудь еще, то он уже давно был бы здесь.

Я иду налево, прохожу мимо комнаты 2С, потом сворачиваю направо, подальше от камеры, и поднимаюсь по каменным ступеням. Потом иду по коридору влево — этим путем меня вели сюда, и я до сих пор никого не встретил. Я медленно открываю дверь в конце коридора и выглядываю наружу. За ней начинается другой коридор, он кажется мне смутно знакомым, но тут все коридоры похожи. Я пробегаю по нему, затем через внутренний двор, который точно видел раньше, но куда идти дальше, вспомнить не могу.

Я продолжаю идти. Теперь я уже ничего не узнаю. Я забираю все больше и больше влево. Дверь в конце коридора начинает открываться, я ныряю в другой, правый коридор и как можно тише бегу к противоположной двери. Она на засове. Шаги в перпендикулярном коридоре все ближе.

Задвижку заело, но мне все же удается расшатать ее немного. Скорее… Скорее…

Шаги все громче.

Я проскальзываю в дверь и тихо прикрываю ее за собой.

Мне хочется смеяться от счастья, но я затаиваю дыхание и распластываюсь по двери. Я во дворе, откуда забирала меня Селия. Ее фургона здесь нет. Нет вообще никаких транспортных средств. Есть только высокая кирпичная стена с колючей проволокой поверху. В стене массивные металлические ворота, для машин, а рядом — обычная деревянная дверь. Скорее всего, она заперта на замок, окружена сигнализацией, защищена специальными заклятиями, но, может быть, заклятие только одно, и оно мешает людям входить, а не выходить…

Держась поближе к стене, я быстро огибаю двор. Деревянная дверь заперта на две щеколды — одна сверху, другая снизу. Открыть их — дело одной секунды.

Как-то уж слишком легко мне все удается.

Теперь я боюсь лишь одного — ужасного разочарования, которое охватит меня, когда окажется, что по ту сторону двери стоит охранник.

Медленно и бесшумно я открываю дверь.

За ней никого нет.

Меня трясет. Я делаю шаг за дверь и тихо закрываю ее за собой.

Я в переулке. Узком, мощенном булыжником. А надо мной небо; оно серое и облачное, начинается вечер.

В конце улицы идет пешеход. Обычный человек, разговаривает по мобильнику, шагает, смотрит перед собой. Проезжает машина, за ней автобус.

У меня подгибаются колени. Я не знаю, что делать.

Часть четвертая

Свобода

Три пакетика чая в жизни Натана Маркусовича

Я на свободе уже десять дней, и со мной все в порядке: сижу в каком-то деревенском доме и пью чай. В дом я прихожу почти каждый день, а сплю в лесу, примерно в миле от дома. В лесу хорошо и очень тихо; так что если кто-то попробует подкрасться ко мне, я услышу первым. Правда, поблизости совсем нет людей. Конечно, хорошо жить не в клетке, но в ней мне лучше спалось. Здесь же мне постоянно снятся кошмары. Правда, не настолько страшные, чтобы вскакивать в поту… снится одно и то же: я все бегу и бегу по переулку позади здания Совета.

Люди, которым принадлежит этот дом, не живут в нем постоянно, скорее всего, приезжают только на лето. Поэтому я спокойно вошел внутрь, недолго пошуровав в замке куском проволоки. Я почти каждый день принимаю душ, а иногда поднимаюсь наверх и ложусь на одну из кроватей, как та девочка из сказки про медведей. Постели в доме очень мягкие, но я никогда не засыпаю. До того, как я нашел это место, у меня были проблемы с едой. А тут, даже забавно, есть и геркулес.

Еще в шкафах я нашел макароны, хлопья и овес. Молока, как я уже говорил, у меня не было, поэтому варил кашу просто на воде. Каша у меня получается хорошая, без комков; но тут оказалось, что я очень быстро съел весь мед, джем и изюм, так что уминаю все, что осталось.

Я стараюсь есть не чаще одного раза в день; все равно в какое время — главное, чтобы хотелось. Ем немного, да здесь особо и не разбежишься. Мое любимое блюдо — подсоленный рис. Правда, в первый день был даже консервированный тунец, но он закончился к вечеру, а консервированная фасоль — на следующий день. Я опускаю в карман полпачки «Витабикса»[2] и сосу их вечером в лесу, пока засыпаю.

В дом за это время приезжали люди и пробыли два дня. Наверное, на уик-энд. Мама, папа, двое детишек и собака — просто идеальная семья. Кажется, они даже не заметили, что к ним кто-то наведывается, чтобы подхарчиться. Я ведь всегда прибираюсь, когда ухожу. После их визита прибавилось макарон, зато овес закончился. Я надеялся на еще одну банку тунца, но… не повезло.

Мне кажется, что временами я слышу снаружи какие-то звуки. Не обращай внимания, Натан, нет там никого.

Но я опять начал грызть ногти. Я грыз их, когда был маленьким, а потом перестал. Теперь вот снова начал. Анна-Лиза. Я стараюсь не думать о ней слишком часто.