Сафина Даниш Элахи – Покой перелетного голубя (страница 8)

Я не собираюсь ждать, пока он ответит. Он ошеломлён моей прямотой, и я пользуюсь этой возможностью, чтобы направиться к двери. Едва скользнув за неё, бегу по коридору к главному входу. Руки трясутся, лицо покрыто потом. Я не оглядываюсь. Я почти уверена, что сахаб Шадаб не преследует меня, но знать наверняка не могу, а проверять не осмеливаюсь. Добегаю до центрального входа и изо всех сил тяну на себя дверь.

– Бхай, скорее, скорее! – вскрикиваю, увидев рикшу.

– Что случилось? Баджи, отчего вы плачете? – спрашивает он, запуская двигатель.

– Просто поедем. Пожалуйста, бхай. Быстрей!

Я перевожу дыхание, только когда мы выезжаем с улицы сахаба Шадаба. Вытирая лицо, расслабляю плечи. Глубоко дышу. Я и не осознавала, что сижу на самом краешке сиденья.

– Баджи, что произошло? – заметно смягчившимся тоном спрашивает рикша.

– Ничего, бхай. Просто этот мир. Наш мир не для бедняков. Мы здесь для того, чтобы развлекать этих. Людей, которым повезло оказаться состоятельными, которые думают, что это нормально – грабить, отнимая у бедных единственное, что у них есть: их достоинство. Они думают, что его можно купить.

– Не говорите так. Господь наш видит и слышит всё. И не печальтесь. Хорошие вещи ещё случатся, – говорит он с верой и убеждённостью, которым я завидую.

Не знаю, что ему ответить. Я столько раз разбивалась и собирала себя заново, что каких-то частей теперь недостаёт. И я очень жду, когда уже случатся эти хорошие вещи. Жду этого всю свою жизнь.

Остаток пути мы проводим в серьёзном молчании. Я плачу водителю и шагаю вдоль канавы к дому. Обхожу люки, железные крышки которых разворовали героиновые наркоманы. Мне на лицо приземляется дождевая капля – обещанием облегчения после изнуряющей дневной жары. С чувством поражения я смотрю наверх. Если бы Господь мой был там, жизнь не причиняла бы столько боли. Будь Он там, мной не пользовались бы, как вещью. Мои глаза наливаются слезами, и влага в них смешивается с дождём. Где же ты, мой Худа?

Зохейб

Лондон, Соединённое Королевство

– Выдохните и со следующим вдохом перейдите в асану «собака мордой вверх» либо в позу кобры, какой бы ни была сегодня ваша практика, – низким, успокоительным тоном говорит долговязая инструкторша по йоге.

В её акценте слышатся немецкие – или французские? – ноты. Я вечно путаю эти языки; знаю только то, что немцы всюду пихают это своё «кх-х».

Талха искоса глядит на меня, стоя в своей идеальной «собаке мордой вверх». Внезапно меня охватывает гипертрофированное ощущение несовершенства моей позы: мои бёдра вечно касаются земли – никогда мне не удаётся удержать их над поверхностью. Словно по щелчку концентрацию нарушают мысли, и я обнаруживаю, что перескакиваю с одной на другую. Уитакер говорит, что всякий раз, когда мою голову переполняют воспоминания, я должен сосредотачиваться на том из них, которое приносит расслабление. Сегодня я начинаю думать о воздушных змеях.

Мысленным взором я вижу красный змей с зелёной нижней половиной, парящий в небесах Карачи. Вижу Мишу, радостно бегущую к нему, готовую следовать за ним куда угодно. Крыша просторная и свободная. Наш змей – не единственный в небе. Множество других испещряют безоблачную синеву всплесками цвета: голубого, чей оттенок копирует океанский; жёлтого, как бирьяни Мамы; пурпурного, как бабочки на платье Миши. Сейчас ветрено, но я крепко удерживаю в руках катушку. Кручу, тяну, отпускаю, дергаю. Отпускаю, тяну. Позволяю змею покачиваться в воздухе. Рядом есть кто-то ещё, кроме Миши, и я говорю – не знаю, с кем. Напряжение из-за попытки вспомнить выматывает меня. Не могу, не хочу об этом больше думать.

– Глубоко вдохните, задержите дыхание на миг, а затем выдохните, – говорит инструкторша.

После того как воздушные змеи покидают мой разум, мысли съезжают на то, запер ли я утром дверь квартиры. Что, если с Мишей что-нибудь случится?

Замечаю, что инструкторша поглядывает на меня с озабоченным видом. Мы переходим к позе стула. Ноги болят. Я еле дышу.

Вскакиваю и быстро выхожу из заполненной комнаты. Снаружи ветер ударяет мне в лицо, точно отвешивая оплеуху. Я забыл куртку. Но не хочу возвращаться. Ненавижу йогу. Да и какой в ней смысл?

– Чувак, что случилось? – Талха вылетает следом с моим синим пуховиком в руках. Он знает, что йога мне не нравится, как знает и то, что мне не нравится большинство вещей в жизни.

– Я не мог там дышать. З-з-змеи. Они в воздухе. Я н-не могу… – выдавливаю я.

Не знаю, откуда взялось это воспоминание. Знаю только, что оно важное, потому что причиняет боль. От него мне больно внутри.

– Ладно, ладно. Ничего страшного. Мы не обязаны заниматься сегодня, – говорит Талха, и голос выдаёт тревогу, которую он пытается скрыть.

Талха становился свидетелем моих эпизодов и раньше. Он всегда даёт мне время, чтобы прийти в себя. Мы достаточно давно дружим, чтобы он выучил мои биоритмы: он знает, когда притормозить, когда поднажать, когда сблизиться, а когда дать мне больше свободы. При всех попытках вовлечь меня в новые виды активностей, он отличнейшим образом позволяет мне уклониться от них.

Правда в том, что я хочу вернуться домой, но – как же мне это сделать, если я не знаю, где теперь мой дом? Мамин, папин или мой? Куда мне идти? У меня в квартире всегда темно, там некого обнять, никто там не нальёт мне чашку кофе. Кофе – в кафе. Получается, кафе становится мне домом? Или офис доктора Уитакера, где я сижу наедине со своими воспоминаниями и возрождаю в памяти картинки из детства: Мама, Баба, Миша, Ноно? Смех, которым мы заливались все вместе, шутки, невинность, надежды и мечты. И боль. Вся та боль и чувство потери. Счастливая картинка разваливается на куски, судьба разносит их в разные стороны, и вот они уже подхвачены ветром. Что из этого реально, а что привнесено работой моего воображения? Теряем ли мы и наше прошлое так, словно его никогда и не было?

В груди болит, и я дышу с усилием. На тело давит невидимый груз, как будто само небо медленно опускается на меня. Я сжимаю голову в руках, и боль докатывается до уголков глаз. Поддаюсь ей и потоку воспоминаний – колени подкашиваются. Хочу кричать, но просто тихонько сижу, раскачиваясь из стороны в сторону. Страшно холодно, а куртку я забыл. Нет, стоп, Талха же только что держал её в руках. Талха, это его голос я слышу? Может, мне просто замёрзнуть насмерть тут, на мостовой, и это закончится? Я заслуживаю такой участи за всё, что наделал, – а что я наделал? Мне больно, больно. Я снова их вижу: красные, пурпурные, зелёные змеи летают в воздухе. Что, если отпустить их? Боль пульсирует, пронизывает меня. Я это заслужил. Пусть она со мной покончит. Может быть – лишь может быть, – выдох будет ощущаться как прощение. Прощение – это когда ты выпускаешь из себя что-то прочь; и мне нужно освободиться от этого. Просто отпустить. Темно и холодно. Я закрываю глаза.

Талха

Лондон, Соединённое Королевство

Зохейб – мой товарищ. Брат, которого у меня никогда не было, и мне тяжело видеть его страдания. Я уломал его дать шанс йоге, только потому что знал: ему требуется физическая активность. И надеялся, что йога его успокоит. Поверить не могу, что это привело вот к такому.

Мы с Зо видели уже много взлётов и падений. Я вырос в Бренте с тремя сёстрами. Родители перебрались в Лондон после того, как поженились. Папа у меня инженер-электрик, а мама учитель. Здесь они создали для нас жизнь и дом. К тому времени, как родился я, последний из четырех детей, они уже почти пятнадцать лет жили вдали от родины. Я мало знаю о своей культуре и родственниках. Для меня Пакистан был всего лишь зелёным флагом, ностальгически вывешенным в комнате родителей. Я никогда не задавался вопросом, кто я и откуда, но, когда я был подростком, цвет моей кожи и чужеродность имени будто бы возвели вокруг меня невидимый барьер. Белые друзья, проходя мимо, перебрасывались резкими комментариями о карри и терроризме, а темнокожих я видел мало и редко. Люди из социального слоя моих родителей открыто звали меня «кокосом» за отсутствие знаний о собственной культуре – ни урду, ни любви к Болливуду, ни религии. Никто не догадывался о борьбе, которая шла у меня в голове, потому что я сознательно закутался в плащ школьного чудика – не то чтобы клоуна, а просто парня с придурью.

В десять лет я встретил Зо. Он был стеснительным пареньком с кучерявыми тёмными волосами, длинными руками и вечно носил рубашку с воротничком. Однажды он просто пришёл в наш класс – школа предоставила ему пансион, как новому ученику из Пакистана. Он мне тотчас понравился, но, казалось, вовсе не замечал меня – и никого, коли уж на то пошло. Наша дружба началась в тот день, когда он вступился за меня перед хулиганами из нашего класса. Он стоял за меня, когда я чувствовал себя потерянным, когда не знал, в той ли я живу стране, в какой должен, в том ли теле, в той ли одежде. Когда люди начали цепляться ко мне, он принял за меня бой. И остался рядом, защищая меня, пусть даже в результате оставался с расквашенным носом. Тогда я и понятия не имел о том, как сильны его собственные демоны.

Когда мы закончили школу, для Зо пришло время переезжать из дома дядюшки Фарруха. Я знал, чем хотел заниматься и что изучать. Это правда: мне хотелось заняться спортивной наукой в университете Эдинбурга. Когда я получил письмо, сообщающее о том, что я на определённых условиях принят, я взволновался, как рой пчёл. Но Зохейб получал одно письмо за другим из разных университетов, и все с отказами. В итоге ему пришло условное предложение изучать бизнес в Университете Западного Лондона. Я видел, как он погружается в себя. Он мучился мыслями о том, как он будет жить после школы-интерната, о том, что станет с режимом и ритуалами, которыми он себя окружил. Его родители всё ещё не были в восторге от идеи его возвращения в Пакистан, и, поскольку они ещё и недавно развелись, мысль о его отъезде была непереносима для всех нас, любивших его. Я решил сменить курс. Поговорил со своими родителями, которые сочли меня наивным и чрезмерно геройствующим, но одновременно и испытали облегчение оттого, что я для разнообразия займусь чем-то более традиционным, – они, по-видимому, с трудом представляли себе, какую карьеру можно сделать в спортивной науке.