Садека Джонсон – Желтая жена (страница 33)

Глава 20

Второе пришествие

Когда утром в первую пятницу апреля взошло солнце, я уже знала: еще до наступления темноты ребенок появится на свет. Весь минувший месяц небо над Ричмондом плакало проливными дождями, от висевшей в воздухе сырости опухшие суставы мучительно ныли. Всю последнюю неделю я не могла ни стоять, ни ходить, ни лежать – каждое движение причиняло боль, даже держать в пальцах иглу было трудно. Я стала такой угрюмой и раздражительный, что Тюремщик предпочел ретироваться и перестал навещать меня по ночам. К тому же мой огромный живот все равно не давал ему возможности подступиться.

Эбби заглянула в спальню: прежде чем накрыть в столовой завтрак для хозяина, она подавала мне сэндвичи и кофе, чтобы я успела перекусить перед работой в мастерской.

– Как вы себя чувствуете, мисс Фиби?

Экономка налила стакан воды и поставила на прикроватный столик.

Я лежала на правом боку, потирая живот.

– Похоже, время пришло.

Эбби внимательно посмотрела на меня.

– Позвать Элси?

Я кивнула.

– Хорошо. И заодно дам знать массе.

Схватки усиливались. Казалось, я взбираюсь на крутую горку, продираясь сквозь колючий кустарник, а затем, стоя на четвереньках, съезжаю вниз по склону. Я свернулась клубком и вцепилась зубами в угол подушки, чтобы не кричать, когда очередной приступ боли разорвет внутренности на части. Вскоре появилась Элси, из-под мышки у нее торчал целый ворох чистых полотенец. Волосы у кухарки были всклокочены, словно ее вызвали в тот момент, когда она собиралась уложить их в прическу. Элси оперлась коленом о край постели и наклонилась, чтобы посмотреть, что делается у меня между ног.

– Показалась головка, – сообщила она. – Похоже, младенец не заставит долго ждать.

Я издала протяжный стон.

– Давай-ка поднажми, – скомандовала кухарка.

Я потужилась.

– А теперь дыши. Так. Теперь еще разок.

Мы продолжали в том же духе, я попеременно дышала и тужилась, пока ребенок не выскользнул наружу.

– Девочка, – объявила Элси.

– Пойду позову массу, – Эбби заковыляла к двери.

Когда я взяла новорожденную на руки, на глаза у меня навернулись слезы.

– Привет, сладкая моя, – прошептала я.

У девочки была светлая кожа – белая, как лист бумаги, ни единого намека на темный, цвета патоки, оттенок кожи ее бабушки, – изумрудные отцовские глаза и прямой тонкий нос с узкой переносицей. Младенец разразился оглушительным криком, личико налилось краской: едва родившись, дочь уже требовала от матери того, что полагалось ей по праву. Я вложила сосок в ее крошечный ротик. Девочка принялась жадно чмокать губами, пока из груди не потекло молоко.

Чувства захлестнули меня. Нас двое, мы пара – дочь и мать, в точности как были мы с мамой. Я научу эту девочку всему, что знаю сама: не тому, как быть рабыней, но как стать настоящей леди. Точно так же, как учила меня мисс Салли. Девочка жадно сосала грудь, обхватив маленькими пальчиками мой указательный палец. Эту сцену и застал прибежавший в спальню Тюремщик.

Он стоял на пороге, комкая в руках шляпу, на глазах у него блестели слезы радости. Я приподнялась на подушке и протянула Рубину Лапье его первенца. Он бережно принял младенца на руки. Я лежала, наблюдая, как отец воркует над дочерью, целует ее в затылок и гладит пухлые щечки.

– Мы назовем ее Эстер. Это имя моей матери, – заявил Лапье.

Я отвела взгляд, стараясь скрыть разочарование: я собиралась назвать девочку Рут в честь мамы.

– Ты отлично справилась, Фиби Долорес Браун. Она настоящая красавица. – Хозяин прижал ребенка к груди. – Я подарю ей весь мир.

Тюремщик постоянно навещал нас с дочерью, желая подержать Эстер на руках и поворковать над ней. Порой я недоумевала, как ему вообще удается заниматься делами, если бо́льшую часть дня он проводит дома. Лапье совершенно избаловал нас обеих. От Эбби он требовал, чтобы экономка подавала мне завтрак в постель и по три раза в день взбивала подушки. Что касается Эстер, то ее отец просто завалил подарками: игрушки, чепчики, носочки, одеяла – однако ни одного подарка для ее старшего брата. Я гнала беспокойные мысли по поводу отношения Тюремщика к моему сыну. Если мы намерены и дальше жить как семья, каким бы странным ни выглядел этот союз, мне хотелось, чтобы Монро стал ее частью. Но Лапье не проявлял ни малейшего интереса к мальчику. И все же я решила, что Монро должен познакомиться с сестрой. Поэтому мы с Джули разработали хитрый план: каждое утро, когда Тюремщик уходил в таверну, я спускалась вместе с Эстер на первый этаж, чтобы дать детям возможность пообщаться. Пока я сидела в комнате, Джули зорко следила через окно в холле, не идет ли хозяин. Я не знала, одобрит ли Тюремщик мои визиты к сыну, и потому не хотела рисковать: вряд ли стоит испытывать судьбу теперь, когда жизнь вроде бы наладилась.

Монро с любопытством рассматривал новорожденную сестру, осторожно прикасался к ней, гладил по голове и целовал в щеку. Поскольку он совсем недавно был отлучен от груди, я старалась не кормить малышку в его присутствии и, когда наступало время кормления, уносила ее наверх. После того как Монро немного привык к нашим встречам и перестал слишком бурно реагировать на появление Эстер, я стала усаживать его рядом и, прижимая к себе сына и дочь, пела им те же детские песенки, которые пела мне мама. Эти несколько часов, проведенные с детьми, были лучшими моментами дня и за долгие месяцы пребывания в тюрьме более всего походили на состояние, которое можно было назвать покоем и миром.

Когда Эстер исполнилось три месяца, Тюремщик решил устроить вечеринку в честь ее рождения. Он пригласил три семейные пары: Сайласа Омохундро, Гектора Дэвиса и Дэвида Пуллиама. Все трое владели тюрьмами в Ричмонде и торговали живым товаром. Я мало что знала об этих людях и никогда не встречалась ни с одним из них, однако Тюремщик потребовал от всех нас, чтобы мы из кожи вон вылезли, готовясь к торжеству.

– Это должен быть королевский прием! Эстер достойна лучшего, – неустанно твердил он. О своих планах Лапье сообщил всего за неделю до назначенного срока, и теперь слуги сбивались с ног, стараясь поспеть вовремя.

К празднику зарезали выращенную Элси свинью, Джули обчистила овощные грядки позади кухни, Томми усадили полировать столовое серебро, Бэзил заново белил дом, а Эбби отправили в кондитерскую покупать сласти. Элси пришла в ярость, когда выяснилось, что ее лишили возможности приготовить десерт. Но это было разумное решение, поскольку кулинарные таланты нашей кухарки ограничивались в основном яблочным пирогом, да и то она клала слишком много начинки, так что в результате пирог напоминал кашу из теста и яблок.

Тюремщик настоял на том, чтобы мне сшили новое платье. Ателье, куда он отправил меня, находилось на Грейс-стрит. Поначалу прием, оказанной немкой-портнихой новой клиентке моего круга, был более чем прохладным. Она небрежно сняла мерки, допустив несколько ошибок, и была крайне удивлена, когда я указала на них. Затем немка попыталась отговорить меня от выбранного материала, поскольку он был слишком дорогим. Когда же я сослалась на Рубина Лапье, женщина мгновенно переменилась: превратилась в саму любезность и бросилась помогать мне советами. Подобное лицемерие раздражало. И все же эффект, произведенный одним только упоминанием имени Тюремщика, не мог не впечатлить.

Накануне торжества я передвинула мебель в гостиной, чтобы сделать комнату более просторной, собрала композицию из цветов и фруктов для украшения стола и помогла Эбби вытереть пыль в главном холле. Прежде в доме Тюремщика никогда не устраивали приемов, и потому экономка не знала, как следует подавать блюда и как вести себя, обслуживая белых гостей. Я научила ее этим премудростям: спина прямая, плечи расправлены, выражение лица «вижу, но не слышу».

Жизнь в городе отличается от жизни на плантации. В городских домах не принято использовать панкхи[23], а открывать окна из-за долетавших снаружи звуков и запахов тюрьмы я не любила. Но поскольку летом в комнатах становилось душно, выбирать не приходилось. Чтобы заглушить тюремный смрад и отпугнуть насекомых, я решила зажечь свечи, предварительно опрыскав их духами, к тому же канделябры придавали гостиной и столовой нарядный вид.

Пока я готовилась к торжественному выходу, Эстер лежала на кровати и сосредоточенно жевала собственный кулак.

Джули затягивала на мне корсет.

– Достаточно? – спросила она.

– Потуже.

– Но, мисс, вы и так едва дышите.

– Давай еще немного. – Я сделала глубокий вдох.

Джули справилась со шнуровкой, помогла надеть нижнюю юбку-кринолин и подала платье из бело-голубого муслина с широкой атласной вставкой на лифе. Никогда в жизни у меня не было столь элегантного наряда. Глядя на себя в зеркало, я подумала, что мама осталась бы довольна тем, как я сумела распорядиться ситуацией, в которой оказалась. Сколько я себя помнила, она не уставала твердить, что мне не следует думать о себе как о рабыне. Сегодняшний прием даст возможность применить мамины наставления на практике. Надевая новенькие шелковые туфли, я старательно гнала от себя другую мысль, которая настойчиво стучала в висок: а что на это сказал бы Эссекс? Неужели и он счел бы мое поведение правильным? Возможно, когда обстоятельства сильнее тебя, нужно отбросить чувства и жить дальше.