Садека Джонсон – Дом Евы (страница 9)
– Не уходи! – Шимми схватил меня за локоть. Руки у него были теплые и влажные.
– Это не мой мир. – Я высвободилась.
– Слушай, миссис Леви просто злится, потому что муж изменяет ей с продавщицей из гастронома.
Я остановилась.
– Я как раз туда ходила сегодня. С которой?
– С Альмой, с той, у которой родинка на подбородке.
– У нее всегда такой злой вид, я никогда к ней не подхожу.
– Это потому, что она хочет, чтобы он развелся, а он отказывается: у них с женой два сына.
– Ужас.
– Все соседи знают, и ее старший сын начал хулиганить в школе.
Я замялась, чувствуя некоторую жалость к грубой посетительнице.
– Ну же, давай я тебе что‐нибудь включу на музыкальном автомате. В воскресенье народу мало, и если ты меня бросишь, придется мне в одиночку съесть целый контейнер мороженого, – сказал Шимми, умоляюще глядя на меня зелеными глазами. Никогда еще я не видела таких ясных глаз, настолько светящихся надеждой.
Я вздохнула и подчеркнуто медленно села обратно. Он поаплодировал, потом пошел к музыкальному автомату.
– Ты тут каждый день работаешь?
– Только по воскресеньям, средам и четвергам после школы.
– Здорово, наверное, есть бесплатно столько сладкого, сколько хочешь.
– Да, это плюс. Но надо следить, чтобы все эти сласти не испортили мне фигуру. – Он поднял руку и напряг мышцу. Шимми был тощий и жилистый, сласти ему явно не вредили, а от вида его старательно напряженных мускулов я начала хихикать.
– Что, не согласна? – Он поднял другую руку и сделал то же движение. Я захихикала громче. – Что мне поставить, чтобы ты продолжила улыбаться?
Я покраснела.
– А Нэт Кинг Коул есть?
Он бросил в щель монетку, нажал кнопку, и заиграла мелодия «Упал цветок».
– Это одна из моих любимых. Как ты узнал?
– Угадал, – ухмыльнулся он.
От знакомой музыки я расслабилась, и мы доели мороженое. Мы болтали обо всем на свете – о словах любимых песен, о том, что больше всего ненавидим в школе, потом сосредоточились на еженедельных радиопередачах. И Шимми, и я считали, что «Шоу Фреда Аллена» лучше всего. Он начал передразнивать персонажей и рассказывать мне анекдот за анекдотом, а я смеялась от души. Посетителей в магазине было мало. Пришел мужчина с пятью маленькими детьми, но он так старался порадовать каждого из них любимым угощением, что на меня особо внимания не обратил. Время летело незаметно; Шимми прокрутил на музыкальном автомате все знакомые мне песни, потом поставил несколько своих любимых. Когда я сказала, что мне пора, он попросил меня посидеть еще немножко.
Тетя Мари наверняка уже меня заждалась, но я сказала ему, что еще одну песню можно.
– Это будет твой финал.
– Лучшее я приберег напоследок. – Он нажал на кнопку музыкального автомата, и зазвучал «Рок-н-ролл» Уайлд Билла Мура.
Я узнала песню только потому, что в прошлые выходные Пышка принесла пластинку и крутила ее без остановки, пытаясь научить меня танцевать джиттербаг. Я принялась пощелкивать пальцами в такт песне и пританцовывать, не слезая с табурета.
– Ты откуда знаешь эту песню? – спросила я. Уж слишком много в ней было негритянского духа, соула. – Пытаешься произвести на меня впечатление?
– А получается? – Он наклонил голову.
– Немножко. – Я стала двигать плечами, мурлыча слова песни.
Шимми наклонился вперед, постукивая длинными пальцами по прилавку. Он был так близко, что мы соприкоснулись локтями, и от его запаха у меня кружилась голова.
– Что‐то в звуке рожка и мощном фоновом ритме приводит меня в полный восторг. – Он повернулся ко мне. Под нижней губой у него было пятно мороженого.
– Согласна. – Я машинально облизнула кончик пальца и вытерла это пятно. Мы уставились друг на друга.
Тут дверь магазина открылась и вошел седеющий пузатый мужчина в такой же бумажной шляпе, как у Шимми.
– Я тебе что говорил насчет этих непристойных пластинок в магазине? – возмущенно воскликнул он, а потом увидел меня, и глаза у него потемнели, как грозовое небо. – Сидеть не разрешается! – взревел он.
Я вскочила так быстро, что чуть не грохнулась.
– Мистер Гринуолд… – пробормотал Шимми, попятившись.
– Шимми, нужно же соображать, что к чему.
Мистер Гринуолд был высокий и мощный, как медведь. Он навис надо мной, сжав зубы. Но не успел он сказать хоть слово, как я метнулась мимо него и вылетела из магазина. Я знала, на что такие мужчины способны. Я читала газету и смотрела новости. Но, пробежав полквартала, я поняла, что забыла сумку с покупками. Если я приду домой без продуктов, мне влетит. Придется вернуться, ничего не поделаешь.
Мне аж жарко стало от нервов, и у двери в магазин я остановилась. Пока я собиралась с духом, чтобы зайти, до меня донесся крик мистера Гринуолда:
– Можешь их быстро обслуживать, но нечего им тут болтаться, и уж точно не у прилавка сидеть. Ты это знаешь, мальчик. Мой старик, небось, сейчас в могиле вертится. – Он цокнул языком. – Мне уже несколько человек пожаловались.
– Она… она мой друг, – проговорил Шимми, запинаясь.
– Ты не можешь с такими дружить. Я думал, у тебя есть здравый смысл, мальчик. Не становись таким, как твой отец.
Мистер Гринуолд замолчал, услышав звонок на двери, и с улыбкой повернулся в мою сторону.
– Добро пожаловать в… – Тут он понял, что это я, запнулся и нахмурился. – Опять ты?
– Я забыла сумку, сэр. – Я бочком просочилась в магазин, не встречаясь с Шимми взглядом, схватила сумку тети Мари и поспешила прочь. Мистер Гринуолд запер за мной дверь, а потом шлепнул на дверь табличку «Закрыто».
В церкви закончилась служба, и темнокожие семьи в лучших воскресных костюмах брели по улице, чтобы пообедать дома, а потом вернуться на вторую службу. Я шагала по 31‐й улице с покупками тети Мари, стараясь прогнать из памяти слова мистера Гринуолда и его злое лицо. Я деньги платила за покупки, с какой стати он со мной обращался так, будто я грязная жвачка, прилипшая к подошве его ботинка? Я и так знала, конечно, что белые нас ненавидят – такова уж жизнь. Все мои знакомые жили в тесных крошечных квартирах, где вечно был сквозняк, а белые, получавшие за эти квартиры арендную плату, почти не пытались привести их в порядок. Окружавшие меня взрослые работали на низкоквалифицированных работах, а белые работодатели слишком мало им платили за слишком тяжелую работу. Пышка убирала офисы, моя мать прибиралась в семьях, которые не могли себе позволить служанку на полный день, а Нини раньше брала на дом стирку и готовила еду на заказ, чтобы свести концы с концами.
Глядя на них, я понимала, что меня ждет та же жизнь, и с детства приняла решение – я не буду уборщицей у белых. Я стану оптометристом, найду способ вылечить глаукому Нини и верну ей зрение. Я первая в нашей семье поступлю в колледж, а когда вернусь с учебы, заработав кучу дипломов, все увидят, что семья моего отца ошибалась на мой счет. И Инес тоже ошибалась.
Тетя Мари сказала мне, что, когда Инес в пятнадцать лет призналась, что беременна, Нини заплакала, а потом дала ей пощечину и сказала: «Хорошо, что твой отец уже отправился к Господу, а то бы ты его сама до райских врат довела».
Потом Нини успокоилась, смирилась с реальностью, и у нее остался только один выход: добиться, чтобы отец ребенка выполнил свой долг. Джуниор Бэнкс был симпатичный парень, а его родители владели похоронным бюро. Они жили на углу Шестнадцатой и Йорк-стрит в таунхаусе с широким передним крыльцом.
– Ну ты хоть не с простецким негром опозорилась, – сказала Нини. Тетя Мари рассказала мне всю эту историю прошлым летом за игрой в карты, слегка перебрав самогона.
Когда мать моего отца, миссис Бэнкс, открыла дверь, она даже не пригласила Нини и Инес на чай. Просто встала перед закрытой стеклянной дверью, будто не хотела, чтобы они разглядели убранство дома. Словно боялась, как бы они что‐нибудь не стащили.
По словам тети Мари, когда Нини откашлялась и сообщила новости, миссис Бэнкс посмотрела на Инес в поношенном пальто и широкополой шляпе, в которых она больше напоминала издольщицу, чем приличную молодую девушку, и рассмеялась.
– Как будто Джуниор бы на такое польстился! Иди ищи другого дурака в отцы своему ублюдку! – Даже запирая дверь, миссис Бэнкс продолжала хихикать.
Инес целыми днями не выходила из квартиры, а Нини пыталась придумать, что делать дальше. Тетя Мари сказала, что через несколько дней сама пошла к Бэнксам, собиралась набить морду тому, кто выйдет. В дверях появился мистер Бэнкс и сообщил ей, что Джуниор теперь живет в Балтиморе и никак не может быть отцом. Он протянул тете Мари конверт – «за беспокойство» – и закрыл дверь.
В конверте были деньги – где‐то два месяца платы за жилье, – и на этом дело закончилось. Через полгода после моего рождения все услышали, что Джуниор Бэнкс предложил руку и сердце некой приличной девушке.
Я знала, где жили Бэнксы, и иногда проходила мимо их дома специально, чтобы посмотреть на их ухоженное крыльцо и горшки с растениями в подвесных кашпо. Когда я заработаю диплом и стану доктором, думала я, они на коленях будут просить прощения за то, что отказались от меня. Они увидят, что я достаточно хороша. Достаточно умна. Достойна фамилии Бэнкс, которую они не дали Инес вписать в мое свидетельство о рождении.
Я твердо была намерена доказать, что чего‐то стою. Я вылечу Нини глаза – и никогда не буду нуждаться в мужчине, чтобы обеспечить себе крышу над головой, как приходилось делать Инес. Вот почему я так много сил тратила на «Взлет» и так стремилась получить стипендию. Я просто не могла себе позволить проиграть, а внезапная дружба с Шимми явно стала бы неуместной помехой на пути к моей цели. Надо забыть о нем и о его волшебных зеленых глазах. Никакому мистеру Гринуолду или той грубиянке не требовалось объяснять, что у нас с Шимми не может быть ничего общего. Я это с рождения знала.