Сабрина Пейдж – Кэннон (страница 2)
Хендрикс стоит там, расправив свои широкие плечи, и смотрит на меня так, словно бросает мне вызов возражать против чего-либо из этого. От того, как он смотрит на меня, у меня по спине пробегают мурашки. Точно так же он смотрел на меня в тот день, когда вошёл в мою жизнь.
— Привет, Эдди, — говорит он, один уголок его рта слегка приподнимается в его фирменной дерзкой ухмылке, от которой у меня раньше мурашки бежали по коже. — Я вернулся. Ты скучала по мне?
Я встаю так быстро, что у меня слабеют колени и кружится голова. У меня не бывают слабые колени. Я была в центре внимания столько, сколько себя помню. Чёрт возьми, я выступала в Мэдисон-сквер-Гарден. Я не нервничаю перед людьми. Я чертовски уверена, что не стану слабонервной из-за какого-то парня. Особенно из-за какого-нибудь парня, который мне даже не нравится. Хендрикс был для меня полным придурком, когда мы были подростками, и он может выглядеть по-другому, сексуальнее, конечно, но это не значит, что он изменился.
— Я не буду этого делать, — говорю я, придавая своему голосу твёрдость, которой я определённо не чувствую. Я прочищаю горло. — К чёрту всё это. Я ухожу отсюда.
Костюм из агентства встаёт и застёгивает пиджак. Он не смотрит на меня, просто поворачивается и обращается к моей матери, прежде чем уйти.
— Это была уступка с нашей стороны, — произносит он. — Приведите её в порядок.
— Эддисон, — шипит моя мать, — не разрушай это.
— Конечно. Я же не хочу ставить тебя в неловкое положение или, не дай бог, останавливать поток денег, идущий в твою сторону, — мои руки дрожат, и я кладу их на поверхность стола.
У Хендрикса всегда был способ заставить меня чувствовать себя именно так.
Между нами никогда ничего не было, но, видит Бог, я думала об этом ещё тогда, когда мы были подростками, до того, как он ушёл в морскую пехоту.
— Эддисон Стоун, — ревёт мой отчим. — Мы стараемся заботиться о твоих наилучших интересах.
— Чушь собачья, — слышу я свой голос, слова эхом разносятся в тишине комнаты. Они звучат сильнее, чем я сама, как будто исходят от кого-то другого, от кого-то более уверенного в себе, чем я. Я обхожу стол с другой стороны и направляюсь к двери, всё это время отказываясь встречаться взглядом с Хендриксом. Я лучше отправлюсь на тридцать дней в какую-нибудь фальшивую реабилитационную клинику, чем позволю Хендриксу повсюду сопровождать меня. — Вы заботитесь о своих собственных интересах.
— Чёрт возьми, Эддисон, — моя мать встаёт, освобождаясь от хватки моего отчима, когда он пытается усадить её, и бросается ко мне, её лицо искажено гневом. — Я вложила в тебя слишком много труда, чтобы ты могла отмахнуться от этого, как от пустяка, просто чтобы ты могла веселиться всю ночь и вести себя как маленькая шлюшка, ты понимаешь?
— Шлюшка? Правда, мама? — я слышу, как говорю. Но я чувствую головокружение, и мой голос звучит слабо. Комната начинает раскачиваться, и я пошатываюсь, сожалея о своём выборе высоких каблуков. Моя мать хватает меня за руку, её ногти впиваются мне в кожу, и я хочу ударить её, но внезапно чувствую себя парализованной, словно увязла в зыбучих песках. Думаю, мне не следовало пропускать завтрак.
Затем Хендрикс встаёт передо мной, расположившись между моей матерью и мной, его руки на моих предплечьях. Когда он говорит, его голос звучит приглушённо, как будто он разговаривает со мной из-под воды.
Это последняя мысль, которая приходит мне в голову перед тем, как всё погружается во тьму.
Глава 2
— Сейчас не время и не место для твоего дерьма, ты, блядь, понимаешь меня, Хендрикс?
Мой отец стоит передо мной, его голос низкий и глубокий, он говорит приглушенным тоном, чтобы его новая жена и её идеальный маленький выводок случайно не подслушали его. Он бы не хотел, чтобы они думали, что частью семьи становятся не идеальные отец и сын.
— Пофиг.
Я закатываю глаза, произнося эти слова себе под нос. Мой отец, со всей его жёсткостью и чёртовой пристойностью («Есть причина, по которой существует протокол, Хендрикс, причина для субординации; в жизни нужен порядок» и вся эта
В любом случае, я не хотел участвовать в какой-то дурацкой свадьбе.
Полковник даже не потрудился лично явиться в академию, чтобы сообщить мне об этом, хотя я и не ожидал от него этого. Он позвонил, чтобы сообщить эту сенсацию по телефону. И так как на прошлой неделе меня выгнали из военной академии — никакое бахвальство полковника не смогло заставить их оставить меня после того, как я переспал с дочерью генерала, теперь меня отправили в Нэшвилл, грёбаный Теннесси, который, я думаю, должен быть столицей деревенщин Соединённых Штатов, чтобы познакомить с моей новой семьёй.
— Пофиг?
Полковник стоит передо мной, его лицо искажено яростью. Я знаю, что больше всего на свете он хочет ударить меня прямо сейчас. Но мы здесь, в прихожей особняка его новой жены, этого нелепого места, настолько похожего на пригород с новыми деньгами, что меня тошнит. Так что он не посмеет ударить меня, не здесь, в центре всего этого. Я уверен, она не хочет, чтобы пятна крови были на её модном кафеле.
— Сэр, да, сэр, — отвечаю я насмешливым тоном. Я выведу его из себя и не почувствую ни капли вины по этому поводу. Почему я должен это делать? Он тот, кто тащит меня за собой, втягивая в эту новую семейную жизнь.
Тихий голос прорезает напряжение.
— Ты — Хендрикс?
Я оборачиваюсь и вижу её, спускающуюся по мраморной чудовищной лестнице, которая изгибается вверх, к комнатам наверху.
Когда мой отец сказал мне, с кем он встречается, кстати, часть «встречается» была ложью, поскольку он уже женился на матери Эддисон, Венди Стоун, я не узнал этого имени. Затем я провёл небольшое исследование в Интернете. Эддисон Стоун была своего рода сенсацией в средствах массовой информации, обнаруженной на одном из реалити-шоу два года назад.
Теперь у неё есть альбом, она гастролирует и всё такое прочее. Она моложе меня. А это значит, что это только вопрос времени, когда начнутся сравнения:
— Эддисон уже заработала миллион долларов, а что ты собираешься делать со своей жизнью?
Эддисон определённо сексуальнее, чем выглядела на видео, которые я смотрел с ней онлайн. Её длинные светлые волосы собраны в конский хвост, который раскачивается, когда она спускается по лестнице в джинсах и босиком с идеальным маленьким розовым педикюром. Она красит свои идеально пухлые розовые губы блеском для губ. Я наблюдаю, как она идёт по мраморному полу, практически подпрыгивает при ходьбе, а затем она обнажает свои идеальные, сверкающие белые зубы в идеальной маленькой улыбке и протягивает руку.
— Я — Эддисон Стоун, — говорит она, её щеки розовеют, когда она улыбается, как идиотка.
Я смотрю на идеальную маленькую Эддисон в её идеальном маленьком домике и решаю, что чертовски её ненавижу.
Глаза Эддисон распахиваются, и на её лице появляется выражение, которое находится где-то в диапазоне между удивлением и ужасом.
— Что за…
— Ты упала в обморок.
Я не добавляю, что она, вероятно, упала в обморок, потому что выглядит так, будто могла бы встать, чтобы хорошенько выспаться ночью и съесть что-нибудь, кроме салата. Я не видел эту девушку с тех пор, как ей исполнилось семнадцать, но сейчас она, должно быть, меньше ростом, чем была тогда. Она ощущается хрупкой в моих объятиях.
По крайней мере, до тех пор, пока она не начинает барахтаться, как грёбаная рыба, вытащенная из воды.
— Почему ты… — начинает она и сильно хлопает меня по руке. — Отпусти меня.
Если бы это было в любое другое время и любой другой человек издал директиву, я бы так и сделал. Но поскольку это Эддисон командует мной, я не могу с чистой совестью слушать. Из принципа, знаете ли.
— Я так не думаю.
Она сопротивляется ещё сильнее, что заставляет меня смеяться. И это её явно злит.
— Ты неандерталец. Я никуда с тобой не пойду.
— Ты слышала моего отца, — говорю я. — Я стану твоим новым телохранителем. Или что-то в этом роде. Чёрт, перестань извиваться, или ты упадёшь на голову, и мне ни капельки не будет тебя жаль, когда ты раскроишь себе череп о чёртов пол.
— Люди смотрят на нас, — произносит она. Я несу её вниз по коридору какого-то чёртова здания, что бы это ни было, и она права. Здесь есть офисы, и кто-то подходит к двери, чтобы открыто поглазеть на нас. — Я уверена, что кто-нибудь уже вызвал фотографа.