Сабина Тислер – Забирая дыхание (страница 68)

Генриетта встретила его возле двери дома и обняла. «Моя красавица, — сказала она, — моя сладкая, моя куколка, моя самая любимая, очаровательная, трогательная принцесса!»

Матиас наблюдал за матерью.

— Я был твоим разочарованием, да, мама? Ты думала, что лучше бы у тебя была девочка, чтобы не только на праздник, но и каждый день можно было наряжать ее в яркие платьица? И пока я был в начальной школе, на каждый карнавал я вынужден был одеваться принцессой. И после этого ты награждала меня своей любовью и подарками. В этот единственный день в году я был таким, каким ты хотела меня видеть. Твоей куколкой. Твоей принцессой. — Он улыбнулся. — Ты не хочешь всего этого слышать, правда? Не беспокойся, я на тебя не злюсь. Вовсе нет. Я ведь практически привык к этому, потому что с тех порты все чаще и чаще называла меня принцессой. Просто так. «Принцесса, сойди-ка вниз и принеси мне из спальни теплую куртку! Ты сделала домашнее задание, принцесса?» Ты, наверное, даже не заметила, что скоро я стал уже не Матиасом, а Принцессой. И ты знаешь, что в этом странного, мама? — Он засмеялся. — Я действительно стал Принцессой, как ты всегда этого хотела. — Матиас скрестил руки на груди, некоторое время помолчал и тихо продолжил: — Мне кажется, так, как это есть сейчас, и должно быть. Я доволен, мама, и не могу тебя ни в чем упрекнуть. Я знаю, что ты всегда хотела как лучше. Я до сих пор четко вижу перед собой эту картину: на улице дождь, подъездная дорога к нашему дому раскисла и размякла, и, когда я вернулся из школы, моя обувь была покрыта коркой грязи. И ты меня избила. Может, я не смог бы сегодня так ценить красивые, чистые вещи, если бы тогда ты поступила по-другому. Нет, за это я на тебя не обижаюсь. Я обижаюсь на тебя за то, что сейчас ты не говоришь со мной и не возвращаешься ко мне, мама.

Матиас внимательно посмотрел на мать. Ее закрытые веки дрожали, а губы были узкими, как грань монеты в один евро.

— А ведь ты мне нужна, мама, — прошептал он, и слезы покатились у него по лицу. — Ты мне так нужна! — Матиас подождал несколько долгих минут. — Почему ты меня покинула? Почему ты больше не здесь, не со мной? Разве тебе было не прекрасно? Разве этот круиз не был твоим самым большим желанием в жизни? Клянусь, я бы ухаживал за тобой до могилы, но такая, как ты есть, ты больше не моя мать!

Он поцеловал ее в губы, еле слышно прошептал: «Я люблю тебя, мама», взял подушку и прижал к ее лицу.

Она была не в состоянии защитить себя.

Матиас сильнее прижал подушку и навалился на нее всем своим весом.

Из-под подушки не было слышно ни звука, тем не менее он продолжал давить на нее.

И только через несколько очень долгих минут он отпустил подушку и поднялся.

Он вспотел, его сердце колотилось, лицо побагровело, а руки дрожали.

Он осторожно снял подушку с ее лица.

Мать не дышала. Она спокойно лежала перед ним, словно бледная фарфоровая кукла. Хрупкая, драгоценная и единственная в своем роде.

Матиас убрал волосы с ее лба, привел в порядок постель и внимательно осмотрелся в комнате. Потом повернулся, чтобы уйти.

— Чао, мама! — сказал он и закрыл за собой дверь.

63

— Слушай, я не могу долго говорить, мы все еще в Атлантическом океане и только завтра с утра будем на Барбадосе. Звонки с корабля стоят целое состояние, я только хотел тебе сказать, что бабушка умерла. — И его отец сделал многозначительную паузу.

Алекс сглотнул. Ему казалось, что он в любой момент может упасть в обморок, но одновременно он почувствовал, как в нем закипает злость. Даже сейчас для отца, казалось, важнее всего было то, сколько будет стоить телефонный разговор, если произнести лишнее слово. Это было так низко, так мелочно и так скаредно, что становилось тошно.

Он ничего не сказал, а просто ждал. Не хотел затягивать телефонный разговор и провоцировать скандал.

— У нее сегодня утром снова случился инсульт, и сразу же после этого она мирно уснула. В ее последние минуты я был рядом и держал ее за руку.

— И что теперь? — спросил Алекс почти беззвучно. Он не мог смириться с мыслью, что бабушки больше нет.

— А теперь у меня целая куча проблем. Я не имею ни малейшего понятия, как быстрее переправить труп с Барбадоса в Германию. Это повлечет за собой ужасные бюрократические заморочки. Но если бабушка попадает под территориальное право корабля, то ее просто с документами самолетом отправят во Франкфурт, как любого живого пассажира. Алекс, могу тебе сказать, я рад, что ее смерть была безболезненной и легкой, но было бы лучше, если бы она подождала еще пару дней, пока мы снова не оказались бы в Германии. Я надеюсь, что попаду на запланированный рейс во Франкфурт и не буду вынужден продлевать свое пребывание в Карибском море еще на пару дней.

— Бедненький! Это был бы ужасный удар для тебя!

Матиас пропустил его язвительный тон мимо ушей. К такому со стороны Алекса он привык. Проблематично было только тогда, когда он на это попадался. В этом случае ссора была как бы заранее запрограммирована.

— Пожалуйста, сообщи об этом матери и раздобудь себе приличный черный костюм. Ты же не можешь появиться на похоронах в джинсах и растянутом пуловере.

Во второй раз у Алекса отнялась речь. Но если у Матиаса нет никаких других забот, это хорошо!

Как часто бывало, он ничего не ответил, просто отключился.

Еще полчаса, и ему придется уходить. Сегодня у него смена начиналась с двенадцати, и до полуночи он не сможет выйти из ресторана. Алекс с трудом поднялся с матраца и пошел под душ. Там он, как и каждое утро, выпил несколько глотков воды из-под крана, другого завтрака у него никогда не было.

Он вытер насухо волосы, оделся и закурил. Первая сигарета всегда была невкусной. Он больше кашлял, чем курил, словно его легкие возмущались и защищались от того, что он ежедневно творил с ними. Но он не мог этого изменить. Алкоголь и сигареты были единственными вещами, ради чего еще стоило жить.

Но сегодня все было по-другому. Бабушка была мертва.

Он видел, что это надвигается, и часто думал, что такое может случиться, но снова и снова гнал эти мысли из головы.

И только сейчас он осознал, что слишком редко приходил проведывать бабушку Генриетту, но если уж приходил, то с удовольствием проводил время у этой пожилой дамы. У нее всегда были безукоризненные прическа, макияж и одежда, ее квартира всегда была идеально чистой и прибранной, и, когда она подавала ему чай с печеньем и просила: «Ну, мальчик, расскажи-ка мне, что у тебя нового», он с удовольствием разговаривал с ней и действительно наслаждался теми немногими часами, которые проводил у бабушки.

Она была настоящей дамой, говорила тихо и в изысканных выражениях, а после каждого приема пищи курила сигарету с мундштуком. Еще ребенком он не мог насмотреться, как блестят кольца на ее худых длинных пальцах. Когда он стал старше и начал курить, она молча подсовывала ему пепельницу, и он знал, что она все время надеялась и даже ожидала, что он станет курить поменьше. Но она ничего не говорила и никогда не высказывала никаких претензий. И никогда не просила: «Ну-ка помоги мне… Ты мог бы купить мне то-то…» Она просто сидела, сложив руки на коленях, и внимательно его слушала — и тогда, когда он еще приносил плохие отметки из школы, и теперь, когда Алекс рассказывал о войне на первоклассных кухнях этого мира. И высказывала свое мнение. Мягко, но четко и ясно.

— Профессия повара не для тебя, мальчик мой, — заявила она ему пару лет назад. — Работа, и прежде всего твое окружение и твои коллеги, — все это примитивно, тупо, ординарно и связано с насилием. У меня такое ощущение, что кухни являются собранием подонков, асоциальных личностей и неудачников. Прекращай это. Уходи оттуда. Научись чему-нибудь другому. Не дай себе опуститься и спасайся, пока еще можешь. Тебе там не место.

— Да чепуха это, бабушка! И я люблю готовить.

— Возможно. И такое может быть. Однако там у тебя нет шансов приготовить что-то хорошее. Что-то сотворить. Что-то чудесное, очень вкусное и новое. Ты готовишь по приказу. Ты подаешь в аккордной системе. Ты по шестнадцать часов в день находишься в состоянии стресса. Ты швыряешь бифштекс на сковородку, ты набиваешь дерьмом кастрюлю. Как ты изящно выразился, продукты питания для тебя не средство наслаждения, не прекрасный материал, с которым ты имеешь право работать, а какие-то вещи, которые ты вынужден отбивать, бить, швырять, лупить, месить и всякое такое прочее, не знаю что еще. Ты этого не любишь. Ты не любишь свою работу. Разве ты сказал хотя бы один-единственный раз: «Бабушка, сегодня я приготовлю тебе нечто особенное! Что-то, что я сам изобрел и чего еще не видел мир! У меня есть великолепная идея, давай вместе попробуем, будет ли это вкусно!»? Нет. Ты никогда ничего не придумывал. Ты всегда был рад, если тебе удавалось переработать пятьдесят килограммов бобов, которые уже начали портиться и никто этого не заметил. Ты был рад, когда удавалось продать пропущенный через мясорубку салат как шпинат. Ты испытывал облегчение, когда санитарные врачи не замечали, что вы переклеили этикетки на мясе, у которого срок хранения истек несколько лет назад. Ты был доволен, когда удавалось выдать четыреста порций и никто не пожаловался, хотя на самом деле в твоем распоряжении были продукты только на триста пятьдесят порций. Твоя профессия и твоя работа состоят из стресса и мошенничества. Вы соскребаете грязь с пола и швыряете ее на сковородку. Вы плюете в суп, если не любите кого-то из клиентов. Вы без стеснения чихаете в овощи, когда простужены. Для вас вопрос не заключается в том, чтобы приготовить прекрасное блюдо, чистое и вкусное, на высочайшем уровне, чтобы осчастливить гостя и предложить ему за его же деньги что-то адекватное, — вам до лампочки все, что вы делаете, вы рады каждому дню, который вам удалось прожить. Рады тому, что не свалились без сознания, что никому на голову не упала сковородка, никому не пролился горячий жир на руку и никому не воткнулся нож в живот. Это же не жизнь, Алекс! У тебя нет друзей, нет семьи, нет свободного времени, нет ничего. Ты только спишь и работаешь. Ты даже нормально не ешь. Только время от времени пробуешь овощ или соус. Пожалуйста, оставь это. И если ты хочешь получить другое образование, то все равно, сколько бы оно ни продолжалось, сколько бы ни стоило, — я дам тебе деньги.