Сабина Тислер – Забирая дыхание (страница 4)

Выражение «сын мой» она употребляла лишь тогда, когда злилась и не желала терпеть возражений. Матиас собрал волю в кулак, промаршировал через комнату, процедил сквозь зубы: «Доброе утро, патер Доминикус!» — и вышел из комнаты.

— Подойди, пожалуйста, сюда! — воскликнула мать громким и неприятно тонким голосом.

Матиас зашел в комнату, остановился перед ней, и ему пришлось взять себя в руки, чтобы не расплакаться, — настолько унизительным показалось ему все происходящее.

— Это совсем не то! Неудивительно, что патер Доминикус пожаловался на тебя. Итак, еще раз все сначала: ты заходишь в комнату, останавливаешься передо мной и говоришь: «Доброе утро, патер Доминикус!» Причем любезно! Ты не должен со злостью смотреть на патера, он тебе ничего не сделал. И когда ты будешь приветствовать его, то заложишь руки за спину и вежливо поклонишься. Это понятно?

Матиас никак не отреагировал на ее слова, ему хотелось сейчас быть очень далеко отсюда, и лучше всего — на Луне.

— Итак, мы еще раз прорепетируем!

Она сказала «мы», хотя сама при этом сидела в кресле и заставляла его кривляться, словно клоуна.

Он ворвался в комнату, крикнул: «Доброе утро, патер Доминикус!», отвесил дикий поклон и уже хотел выскочить из комнаты, когда она остановила его:

— Еще раз, пожалуйста.

Матиас выбежал и повторил все еще раз. Абсолютно так же, ни на каплю лучше. Мать каждый раз кричала ему:

— Еще раз! И постарайся, в конце концов, черт возьми!

Это было словно прохождение сквозь строй при наказании шпицрутенами. Снова и снова все сначала. Мать кричала, а Матиас вбегал, орал, кланялся и убегал.

— Мы можем повторять это сколько угодно раз, хоть до вечера! — заявила наконец Генриетта. — Времени у меня предостаточно.

У матери был неумолимый вид, и она восседала в кресле так, словно могла оставаться там не только до вечера, но хоть и сто лет. Матиас знал, что в любом случае проиграет. И избавится от этого ада, только если действительно постарается и смирится со своим унижением.

На двадцать пятый раз он весь в слезах медленно вошел в комнату, остановился перед Генриеттой, тихим голосом, всхлипывая, сложив руки за спиной и сжав кулаки, произнес: «Доброе утро, патер Доминикус!» — и прилично, пожалуй, даже слишком низко поклонился. Затем не спеша повернулся и на цыпочках вышел из комнаты.

— Прекрасно! — сказала мать. — Расчудесно! Я избавляю тебя от повторения этого еще сто раз, ведь теперь ты понимаешь, в чем дело. И я желаю, чтобы ты приветствовал патера Доминикуса каждое утро именно так. Ты меня понял?

Матиас кивнул, надеясь, что слезы, которые уже закипали у него в глазах, не покатятся по щекам. Он не хотел, чтобы мать увидела, насколько его унизила и что она в конце концов сломала его сопротивление.

— Ступай в свою комнату, — в заключение сказала она и встала с помпезного кресла с высокой спинкой. — Возможно, когда-нибудь что-то из тебя и получится.

В тот момент Матиас ненавидел мать. Ему казалось, что он никогда больше не сможет свободно дышать около нее, а будет только задыхаться до смерти.

Но сейчас, почти тридцать пять лет спустя, он был благодарен за урок, который она ему преподнесла. Из него получился вежливый человек, который знал, как вести себя, уверенно держался в любом обществе и даже в светских кругах чувствовал себя раскованно, хотя к дворянам относился лишь опосредованно.

Он понимал мать, и этот эпизод не умалил его любви к ней, однако давнее унижение осталось в душе, словно незаживающая рана, словно острая стрела…

Погрузившись в свои мысли, Матиас потерял пожилую пару из виду.

Через несколько секунд напротив Немецкого собора он увидел молодого человека, выходящего из брассерии. Он был не особенно высокого роста, чуть полноватый, с довольно длинными темными волосами. Матиас прикинул, что парню лет двадцать, может, девятнадцать.

Это был невероятный феномен инстинктивного узнавания, который никогда не смог бы заметить кто-либо посторонний. Матиас сразу же понял, что это подходящий человек, и подошел к нему.

Тот, другой, небрежно оперся на стену и закурил. Только сейчас Матиас заметил, как он держит под углом руку с сигаретой и как отгибает назад, словно сломанную, кисть, будто собираясь стряхнуть пепел себе на плечо. Все было однозначно. Возможно, он выбрал этот знак, потому что тоже заметил Матиаса.

За несколько метров до молодого человека Матиас остановился.

Они посмотрели друг на друга. Это продолжалось слишком долго для нечаянного обмена взглядами, но слишком мало для того, чтобы установить настоящий контакт. Матиас не знал точно, кто первым отвел глаза, но это было и неважно. Он с напускным безразличием прошел мимо, но при этом выпрямился и чуть-чуть приподнял подбородок, словно чтобы удержать тарелку на голове.

И он не ошибся. Молодой парень последовал за ним.

Матиас пошел быстрее, и тот, другой, тоже ускорил шаг. Матиас остановился, сделав вид, что ищет что-то в кармане пиджака, и молодой человек вынужден был обогнать его. А затем все повторилось, и теперь Матиас следовал за ним. Это было похоже на трехминутный брачный танец животных.

И вдруг они одновременно, словно по команде, остановились и посмотрели друг другу в глаза. Но не позволили себе улыбнуться.

— Здесь? — коротко спросил тот, другой. — Я знаю пару тихих уголков на задних дворах.

Матиас покачал головой.

— Тогда в Тиргартене.

Матиас снова покачал головой.

— Как тебя зовут?

— Йохен. А тебя?

— Герд, — соврал Матиас. — Послушай, мне нужно время. Мы можем пойти к тебе?

Йохен кивнул.

Все десять минут, пока они шли через город, Матиас наблюдал за Йохеном. Он держался чуть сзади, словно они не имели друг к другу никакого отношения. Джинсы на юноше, по мнению Матиаса, выглядели слишком широкими, но сейчас это было уже все равно. Матиас полностью отдался своим фантазиям. Он представлял, как это будет, когда Йохен окажется перед ним голым, и раздумывал, сможет ли парень, который производит довольно невыразительное впечатление, делать все то, что Матиас собирался от него потребовать.

До квартиры Йохена они не произнесли ни слова.

5

Йохен жил в отремонтированном старом доме на заднем дворе, два пролета лестницы вверх, затем налево. Он открыл дверь, у которой не было даже автоматического безопасного замка с защелкой, огромным ключом, что, собственно, можно было бы сделать простой отверткой или даже шампуром.

«Кемпинговая душа, — подумал Матиас. — Наверное, у него нет ничего, он беден, как церковная мышь, и поэтому даже не беспокоится, что кто-то может взломать и обокрасть его квартиру».

Коридор оказался именно таким, как и ожидал Матиас. Вместо гардероба прямо в штукатурку было небрежно и неровно забито несколько гвоздей, да и шкаф для обуви, похоже, использовали для хранения всевозможного барахла, но только не по прямому назначению. Тут же стоял велосипед довольно почтенного возраста, неаккуратно выкрашенный белой лаковой краской.

Даже зеркала в этом коридоре не было.

— Я живу здесь недавно, — сказал Йохен негромко, — может быть, недели три.

Все три двери маленькой квартиры были распахнуты. Матиас бросил взгляд в тесную узкую кухню. Грязная посуда горой возвышалась в мойке, на плите стояла грязная сковорода, а в ней — два маленьких горшка. Матиасу это показалось отвратительным.

Над холодильником тикали старые вокзальные часы. С большой вероятностью — единственная и абсолютная гордость Йохена.

Матиас увидел достаточно и последовал за Йохеном в гостиную, одновременно служившую спальней. Помещение обладало очарованием вытрезвителя. Никаких картин на стенах, ни одного яркого пятна или комнатного цветка. Серый ковер без единого пятнышка на полу, простая металлическая кровать с черным широким матрацем и огромный стол с тремя компьютерами и лэптопом. А еще кипы бумаги и горы книг.

— А чем ты вообще-то занимаешься?

— Изучаю информатику.

Значит, головастый, а людей подобного сорта Матиас не уважал. Вдобавок ему следовало подавить свое любопытство, потому что если он будет узнавать о случайном знакомом все больше и больше, то желание пропадет. Наверное, излишним было уже спрашивать его имя. Зачем Матиас это сделал, он и сам не понимал. Ему просто было не по себе, но в такой день, как сегодня, это и неудивительно.

Йохен принес две бутылки пива из кухни и открыл их зажигалкой. Они пили молча.

Решающим было то, кто начнет первым, — это сигнал, что он готов подчиниться и признать правила игры. Матиас выжидал.

Йохен подошел к окну и задернул занавески цвета антрацита. Потом уселся на кровать. Попивая пиво, он оценивающе смотрел на гостя, словно пытаясь определить, кто он. Мужчина был старше, и у него были деньги. Это понятно. И у него была насмешливая складка у рта, что Йохен счел интересным.

Все было в порядке, и Йохен начал раздеваться.

6

Лони Майер, качая головой, вытаскивала почту из узкой прорези почтового ящика и поранила средний палец на правой руке, да так, что пошла кровь. Уже несколько дней из почтового ящика никто ничего не вынимал, а у нее не было ключей. Большинство из того, что там лежало, было рекламой — этот молодой студент даже не прицепил на почтовый ящик наклейку «Пожалуйста, не бросайте рекламу». Она решила обязательно поговорить с ним.