Сабина Тислер – Забирая дыхание (страница 25)

Он знал такие глаза. Их взгляд сначала был предупреждающим, а затем следовала агрессия. Такое с ним уже было однажды, когда он вне очереди поставил свой автомобиль на стоянке, элегантно объехав водителя, который ожидал на второй полосе, чтобы объехать его. Тот не стал дискутировать, а просто выскочил из машины и плюнул ему в лицо через открытое окно. По глазам и по щеке Матиаса потекла вязкая, густая, вонючая слизь, которую незнакомец, наверное, специально отхаркнул для этой цели. От отвращения Матиас чуть не умер. Он судорожно хватал ртом воздух, ему казалось, что его сейчас стошнит, и он боялся, что эта слизь затечет ему в рот. Дрожащими руками он принялся искать носовой платок и чуть не выл, как цепной пес, когда вытирал вонючую липкую слюну, еще больше размазывая ее по лицу. Казалось, он никогда не избавится от кисловатой вони, которую ощущал беспрерывно. Водитель, который плюнул в него, был чрезвычайно доволен. Он снова сел в свой автомобиль и уехал. Матиас выскочил из машины, забежал в ближайший магазин, спросил, где туалет, и долго отмывал лицо, пока смог в некоторой степени прийти в себя и снова спокойно дышать. Понадобилось несколько недель, чтобы вытеснить это воспоминание из головы, но при одной только мысли об этом еще месяцы спустя у него появлялись позывы к рвоте. С тех пор он старался избегать любой конфронтации.

Было ясно, что здесь может произойти нечто подобное, если он закажет напитки для этих двоих, попытается втянуть их в разговор и слишком часто и долго будет смотреть на младшего. Рисковать он не мог.

Поэтому Матиас расплатился, оставив значительную часть своего вина невыпитым, и покинул заведение. Однако он все же решился уже в двери обернуться и подмигнуть юноше с пухлыми губами. Тот должен был знать, что понравился ему.

В Сиене стемнело, включилось уличное освещение, и к Матиасу вернулось спокойствие. В магазине «Алиментари»[11], который вот-вот должен был закрыться, он купил две бутылки воды, коробку конфет и вернулся в гостиницу.

Он не знал, чем заняться. Чувство одиночества пришло совершенно неожиданно и растревожило его. Матиас лежал на кровати, пил воду и жалел, что не купил вина. «Мама, — думал он, — как бы мне хотелось позвонить тебе и пожелать доброй ночи! Но ты меня больше не слышишь. Что я без тебя? Как я буду жить, зная, что тебя нет и ты не ждешь меня? Ты придавала моей жизни смысл, дарила уверенность и безопасность, без тебя я все равно что жалкий кусок дерева, который швыряет по волнам безбрежного океана! Мама, пожалуйста! Ты не имеешь права покидать меня!»

У него на глазах выступили слезы. И когда угрызения совести, что он уехал так далеко от нее, стали слишком сильными, он положил в рот кусочек конфеты.

Наконец образ матери побледнел, а воспоминание о юноше из траттории вернулось. И он представил, как стал бы совать конфеты ему в рот, пока густая нуга не начала бы вытекать из уголков его рта, а глаза — умолять прекратить. Его тело лежало бы в ванне, и время от времени он погружал бы его в воду, чтобы обмыть испачканное шоколадом лицо. И его тонкие волосы расплывались бы под водой, словно нежные нити медузы, танцующие в океане. Его тело дрожало бы, сопротивлялось и дергалось, вскидывалось и противилось, пыталось оттолкнуть его, чтобы всплыть на поверхность, но снова и снова соскальзывало бы с края ванны в глубину, которая, собственно, и не была глубиной. Словно рыба на крючке, словно угорь, которому не хватило места в банке, словно жертва пыток, которую лишают кислорода…

Матиас настолько возбудился, представляя борьбу незнакомца со смертью, что его рука скользнула под одеяло, и он застонал от наслаждения, не в состоянии досыта насмотреться на картинки в своей голове. И ему хотелось, чтобы они никогда не заканчивались.

25

Тильда вышла на улицу. Воздух был теплым, слегка моросило, и на ее коже тут же образовалось легкая влажная пленка. Она закрыла дверь бутика с тройной системой безопасности и огляделась по сторонам. Она нервно крутила ключ на указательном пальце правой руки, морщила лоб, вытягивала шею и окидывала взглядом улицу, чтобы продемонстрировать прохожим, что она кого-то ждет. Зачем она устраивала театр, Тильда не знала, и в такие моменты, как этот, сама себе казалась странной. Или же причина была в ее неуверенности, которая с годами становилась все сильнее?

Было начало восьмого. Собственно, она заканчивала работу в шесть часов, но сегодня нужно было рассортировать новые товары и развесить их, что заняло больше времени, чем обычно. Она была вне себя от беспокойства. Алекс не подходил к телефону. Она трижды пробовала дозвониться до него, но все безуспешно. Она не могла этого объяснить. В его состоянии он не должен был уйти, но в это время обычно бодрствовал, поскольку обычно спал до трех часов, а после медленно входил в день. Ее волнение все усиливалось, потому что он не брал трубку телефона в квартире и его мобильный тоже был выключен. Она надеялась, что он не пошел на работу, хотя этого тоже можно было от него ожидать.

В городе пахло затхлостью. Из-за высокой влажности у Тильды возникло ощущение, что грязь с улицы налипает на ее легкие. Тем не менее она не двигалась с места, потому что просто не знала, чем заняться этим вечером.

Эви! Она позвонит Эви! Она обладала положительным взглядом на мир и была такой беспечальной, что в ее присутствии можно будет на пару часов забыть о своих заботах.

Тильда прошла несколько шагов до своей машины и поехала домой. Ей все равно не оставалось ничего другого, и она совершенно точно знала, что скоро будет не в состоянии что-то делать и впадет в депрессию, если не удастся каким-то чудом пригласить к себе Эви.

По какой-то причине она не сбросила туфли, когда зашла в квартиру, И прошлась на высоких каблуках до гостиной. Может быть, потому, что без обуви она не нашла бы в себе силы еще раз выйти из дому. Она подошла к бару, налила бокал тепловатого, мартини и выпила его. Это был просто ежевечерний ритуал окончания рабочего дня, никак не связанный с алкоголизмом.

Через десять минут ей стало еще легче, потому что Эви сразу же сняла трубку.

— Сладкая моя! Как у тебя дела, хорошо?

— Да так себе. Сегодня так, завтра так. На этот вопрос я могла бы отвечать каждый день по-разному. А как дела у тебя?

— Все в лучшем виде! Все прекрасно.

— Эви, у тебя есть время? Я имею в виду не завтра и не на следующей неделе, а сегодня вечером. У меня уже крышу рвет.

Эви ненадолго задумалась.

— О’кей. Я приеду к тебе. Где-то через три четверти часа, мне еще кое-что нужно тут закончить.

— Прекрасно. Я жду тебя. Ты голодна?

— Я голодна всегда, но ничего не ем. Я на диете. Может, у тебя найдется бутылка шампанского? Этого будет достаточно. — Она хихикнула. — Пока.

Эви была единственной известной ей женщиной, которой можно было позвонить в три часа ночи и которая через пятнадцать минут уже стояла перед дверью с растрепанными волосами, упаковкой яиц, бутылкой шампанского и буханкой хлеба. Или же, наоборот, заспанная могла обнять гостью и пробормотать: «Заходи, сладкая».

Именно так случилось в 1998 году за три дня до Пасхи.

— Ты выглядишь так, будто полчаса назад произошел конец света, — зевнула Эви, когда Тильда в половине четвертого утра появилась у нее перед дверью. Она была бледна как мертвец, и вокруг глазу нее были темные круги. — Заходи, сладкая. Тебе нужен алкоголь или кофе?

— Наверное, и то и другое.

— О’кей. — Эви проскользнула в кухню и включила кофеварку.

Потом выложила на стол кусок сыра, нож, пачку бумажных носовых платков и открыла бутылку шампанского.

— Сначала выплачься, а потом расскажешь, что произошло.

Тильда не плакала, но понадобилось довольно много времени, прежде чем она сказала:

— Матиас сегодня бросил меня. — Она слышала собственный голос словно через вату. — Он хочет, чтобы Алекс и я выехали из квартиры, потому что он влюбился в какого-то мужчину.

Тильда удивилась, как быстро она рассказала то, что ее жизнь превратилась в кучу черепков. Ей не понадобилось и десяти секунд, как подруга уже была в курсе дела.

— Ох… — простонала Эви в качестве единственного комментария.

Она подошла к Тильде и погладила ее по волосам. Тильда повернулась, и Эви обняла ее. Несколько минут они стояли, тесно прижавшись друг к другу, и не говорили ни слова. Тильда впитывала тепло тела Эви и слабый, почти улетучившийся аромат «Шанель № 5», духов, которым та сохраняла верность с тех пор, как они были знакомы. Она никогда даже не пробовала ничего другого, и этот запах стал для Тильды чем-то родным. Волна нежности охватила ее, и в этот момент стало ясно, чего ей больше всего не хватало у Матиаса. Он был последним, кто мог проявить сочувствие к другим, если у него вообще были какие-то чувства.

«Ты прекрасная женщина, но я тебя не люблю, — сказал Матиас, когда вечером после вечерних новостей внезапно зашел в кухню и сел напротив нее. — Sorry, Тильда, но, похоже, я никогда не любил тебя. Думаю, ты об этом знаешь. Ты это чувствовала. У нас с тобой не было секса, но причина этого не в тебе, а во мне. Я понял это только сейчас и больше не хочу продолжать эту комедию. Мне все равно, что скажут наши семьи, пусть хоть лопнут от возмущения, я это как-нибудь переживу. Мне никогда не было так плохо, как за прошедшие три месяца. Ложь и недоверие — самое ужасное, что может быть, и я это прекращаю. — Он взял чашку кофе и подошел к окну. — Я влюбился, Тильда. У меня уже несколько недель связь с мужчиной. Впервые в жизни я счастлив, и мы с ним будем жить вместе. Поэтому я хочу развестись с тобой».