Сабина Шпильрейн – Опасный метод лечения шизофрении (страница 43)

Балли сообщает мне, что есть языки, которым не известно время как направление, а исключительно как длительность в смысле, как, например, имперфект и перфект различаются друг от друга по продолжительности (сравните французское je parlais et ye pariah). Сама длительность часто заменяется различием однократного, соответственно, многократного действия. Конечно, это не значит, что у этих народов нет никакого понятия направления времени; речь идет лишь о языковом выражении. Язык всегда архаичнее мышления, он волочится за видами мышления, которые мы давно преодолели. Необходимы столетия, чтобы избавиться от языковой глупости, которую осознанно понимаем. Аналитикам это сразу же понятно: язык образуется не сознательно, а преимущественно в предсознательном: кроме того, он не должен соответствовать³²² исключительно требованиям только сознательного мышления, но также и предсознательного (которое, со своей стороны, естественно, подвергается влиянию бессознательного).

Как и сновидческое мышление, язык прошлого сильнее отделен от языка настоящего, чем будущего; Балли говорит следующее:

«В индоевропейских языках, как в более старых, так и в более новых, прошлое, скорее, является настоящим и будущим. Выражение для будущего имеет новое происхождение. Можно даже усомниться, есть ли в индоевропейских языках настоящий футурум: каждый индоевропейский язык создал себе футурм на свой лад, это временная форма, которая с трудом укореняется и поэтому постоянно колеблется, в любой новой языковой группе образуется иначе; образование «amo, amabo» в латинском языке совершенно самостоятельное, чего не находят в других индоевропейских зыках. Романские языки (французский, итальянский и др.) образуют футурум через описание, например, латинское «amare habeo» (дословный перевод «я должен любить») в переводе на французский будет звучать как: «j’ ai (a) aimer». Вместо этого у нас есть противоположная конструкция: «(je)’aimer ai», которая позже объединилась в «j’aimerai». Мы встречаем глагол “должен” как выражение футурума в английском языке, это значит, например, «I shall like» – «Я буду любить» (должен любить); также англичане используют «I will» = я хочу: «I will like». При помощи вспомогательного слова «will» они первоначально подчеркивают намерение, и это дает идею развивающегося действия, таким образом, футурума. В немецком языке присутствует футурум в отношении сновидения, длительного настоящего, становления. Сейчас это становление больше не чувствуют, но по своему происхождению это именно оно. Язык ставит во главе идею действия, например, действие письма. Включенная таким образом продолжительность должна дать нам идею будущего: «Ich werde schreiben». Немцы говорят также «Ich will schreiben»».

Действительно своеобразным и поучительным является русский язык. Он обладает так называемыми имперфективными или постоянными формами (соответственно, формами для многократных действий) и перфектными или совершенными формами (соответственно, для однократных действий). Таким образом, существуют две формы инфинитива, претеритум и футурум. Для настоящего же, напротив, используется исключительно имперфективная, т. е. длительная форма. Язык различает в этой имперфективной форме краткую, более непрерывную и продолжительную, более прерывную продолжительность, например, «я пишу» и «я пописываю». Эти нюансы продолжительности и частотности действия в русском языке так четко отличаются, что было бы невозможно передать их все здесь. Внутри одной временной формы изменение продолжительности достигается при помощи как суффиксов, так и приставок. Так, например, из имперфективной или длительной формы «я писал» посредством прибавления приставки «на» образуется перфектная форма: «я написал» = «я писал» (однажды). Имперфективный или длительный футур образуется так же, как в немецком языке при помощи вспомогательного глагола «werden» (в русском «буду»). Для перфективного футура, можно сказать, нет никакой специальной формы: это перфективный, т. е. совершенный или однократный презенс; потому что, как мы видели, в русском языке нет перфективного презенса. Перфективный футур образовался из имперфективного презенса в результате добавления суффикса. Так, «я пишу» и «я напишу» в будущем образуется точно также, как и перфектум из имперфекта в прошедшем – исключительно посредством прибавления приставки, устраняющей длительность (сравните, «я писал» (длительное) и «я написал» (однократное)). В соответствии с этим перфективный футур – это несамостоятельная грамматическая форма, она может рассматриваться в качестве перфективного презенса и отличается от «настоящего» презенса лишь подавлением длительности.

Следует отметить еще дальнейшую аналогию с языком сновидений: Балли показывает мне, что все суффиксы, как и наречия времени, заимствованы у пространственных представлений: например, французское «apres» образуется из «pres» = «близко», «у» (в пространственном отношении); «tard» = «поздно» из латинского «tardus» = «медленно» (как движение в пространстве) и т. п.

Теперь я хотела бы, на собственный страх и риск, осмелиться на одно объяснение. Балли предостерегает меня именно от искушений такого рода. И поэтому я хочу представить мое утверждение не как гарантию, а как возможность, которая, однако, кажется мне более чем вероятной.

Мы представляем себе, что язык образуется в предсознательном. Если словесный язык образовался бы сознательно, то почему он так мало приспособлен к нашему сознательному мышлению и показывает так много общего с образной речью сновидения? Почему понятие направления времени во многих языках также выражено не полностью, соответственно, почти не существует? Почему, как и в сновидении, длительность выступает на месте направления? Почему прошедшее более состоятельно по отношению к настоящему и будущему, как это четко видится в русском языке? Потому что словесный язык в этих случаях создает свое представление, как и сновидение, из предсознательного материала. Если это случайно, что Балли признает сразу же, почему язык также не должен предъявлять механизм представления времени посредством пространственного? Если сам Балли говорит, что все приставки, равно как и наречия времени, заимствованы у пространственного представления! Среди приставок, обозначающих в русском языке будущее время, наиболее часто мы встречаем «на», «по» и «с». Дословно «на» означает поверх; «по» означает распространение над чем-либо. Русское «напишу» (ich werde schreiben) дословно означает «пишу на чем-либо»; «я попишу» (ich will ein wenig schreiben) означает «пишу над чем-то». Теперь я утверждаю, что и в языке в основе представления о направлении времени лежит подсознательное пространственное представление: если мы понимаем действие написания в нашем примере как линейное, распространяющееся в высоту движение, то это движение подавляется или заглушается чем-то, что приносится «сверху» или «над». Предсознание понимает, как мы раньше видели (пример представления двух часов посредством двух участков пути), эту линию движения как расстояние в пространстве. Как такой пространственный путь, мы представляем себе длительность или имперфект, из которого посредством подавления длительности мы образуем перфект. В моем предположении я укрепилась еще и тем, что приставка «на» не во всех случаях действует с подавлением длительности: мы связываем с действием идею множества, если «на» понимается как нагромождение: «я говорю глупости» значит просто «я говорю глупости», «я наговорю глупости» значит «я буду говорить много глупостей». Это не единственный случай, где «на» имеет это дополнительное значение: имеется весьма много случаев, когда «на» одновременно действует с подавлением длительности и размножительным образом. Для пространственного представления при образовании временного направления мне также характерным кажется немецкое обозначение «будущего времени» – то, что добавляется к существующему. В то время как русские связывают с идеей будущего времени представление подавления длительности – немцы, скорее, получили представление продления длительности. Эти представления едва ли сознаются нами. Их причина – в первоначальных, происходящих из предсознательного представлений длительности как пространственного пути.

Языковеды принимают закон инертности или инерции более старых языковых форм. Но что такое инерция? Природа не знает состояния покоя. Инерция, которая противостоит любому развитию, поэтому является силой, действующей в нас в противоположном направлении стремлением уподобить все новое существовавшему, порывом переживать произошедшее все снова и снова. Если мы динамично воспринимаем инерцию, как уже упоминалось, то можно без труда объединить знания лингвистов с нашими.

Прекрасным для нас доказательством является следующий пример: Балли подчеркивает, что при переходе из одной грамматической категории в другую во многих языках слово приобретает не только признак новой категории, а также признак, который говорит о его принадлежности к прежней категории. Пример: давайте возьмем глагол «обращать внимание». Если этот глагол станет существительным, то он приобретет именной суффикс «-ung». Из глагола «обращать внимание» образовалось существительное «внимание». Именной суффикс «-ung» указывает на новую категорию, категорию существительного. Но одновременно этот суффикс указывает на прежнюю глагольную категорию, потому что суффикс «-ung» приобретают только существительные глагольного происхождения.