Сабина Шпильрейн – Опасный метод лечения шизофрении (страница 18)
II. Индивидуально-психологические размышления
Довольно парадоксально звучит утверждение, что психически мы вообще ничего не переживаем в настоящем, и все же это верно. Событие для нас имеет эмоциональную окраску лишь в той мере, в какой оно может возбудить ранее пережитые, эмоционально окрашенные содержания (переживания), скрытые в бессознательном. Это лучше всего видно на примере: девушка с большим удовольствием читает истории о ведьмах. Выясняется, что ребенком она охотно подражала колдунье, и анализ показывает, что в фантазии девочки колдунья заменяет мать, с которой девочка себя идентифицирует. Поэтому волшебные истории для девочки лишь в той мере окрашены радостью, в какой жизнь матери, которую девочка хотела бы повторить, для нее окрашена радостью. Истории о ведьмах – это только подобия, представляющие желаемое, уже реализованную матерью историю жизни. На эти подобия просто переносится эмоциональный тон к матери. Без переживания матери волшебные истории о ведьмах не были бы окрашены для девушки радостью. В этом смысле «все преходящее» – только подобие какого-то нам неизвестного первособытия, ищущего аналога в настоящем: в этом смысле мы ничего не переживаем в настоящем, хотя и проецируем эмоциональный тон на настоящее представление. Если в моем примере сознательным было настоящее представление о ведьмах, то в бессознательном происходила ассимиляция с прошлым (переживание ведьмы = переживание матери), из которого дифференцируется настоящее. Каждое сознательное содержание мыслей или представлений сопровождается таким же бессознательным содержанием, которое переводит выводы сознательного мышления на своеобразный язык бессознательного, и этот параллельный ход мыслей лучше всего удается показать в описанном Зильберером состоянии утомления. Два примера Зильберера131 могут это разъяснить.
Пример № 1: «Я думаю о том, что намерен выправить ухабистое место».
Символ: «Я вижу, как строгаю кусок дерева до гладкости».
Пример № 2: «Я думаю о продвижении человеческого духа вперед, в трудную область материнской проблемы» («Фауст», часть II)132.
Символ: «Я стою на одинокой каменной эстраде, далеко уходящей в море. Воды моря почти сливаются на горизонте со столь же глубоко окрашенным таинственно-черным воздухом».
Толкование: выдвинутость в темное море соответствует продвижению вперед в темную проблему. Слияние воздуха и воды, сглаживание верха и низа могло бы символизировать, что у матерей (как описывает Мефистофель) все времена и места сглажены друг с другом, что там нет никаких границ между «верхом» и «низом», и что поэтому Мефистофель может сказать готовому к путешествию Фаусту: «Погружайся – я мог бы сказать также – поднимайся»133.
Примеры очень поучительны: видно, как соразмеренный с настоящим ход мыслей ассимилируется в бессознательном с «переживаниями», случавшимися во многих поколениях. Выражение «ухабистое место» в работе (прим[ер] 1) взято как подобие другому содержанию представления – представлению о строгании дерева. В сознании это выражение по смыслу соразмеряют с настоящим, оно, в соответствии с этим, дифференцируется по своему происхождению. Бессознательное, напротив, придает словам первоначальное значение неровного места при строгании; таким образом, превращает настоящее действие по исправлению работы в уже часто происходившее действие строгания дерева.
Второй пример еще интереснее тем, что многие древние народы представляли море как мать (материнская творящая вода, из которой возникла вся жизнь). Море («мать»), в которое проникают, – это темная проблема, состояние, в котором нет ни времени, ни места, ни противоположностей («верха» и «низа»), потому что это еще не дифференцированное нечто, не творящее нового и поэтому вечно сущее. Картина моря («матери») – это одновременно и картина глубины бессознательного, которое живет одновременно в настоящем, прошлом и будущем времени134, т. е. вне времени, для которого все места сливаются друг с другом (в месте происхождения), для которого противоположности означают одно и то же135. В этой праматери (бессознательном) хочет раствориться каждое дифференцированное из нее представление, то есть она хочет преобразоваться в недифференцированное состояние. Если, например, анализируемая мною больная говорит: «Земля была просверлена», вместо того, чтобы сказать: «Я была оплодотворена», то земля – это праматерь в бессознательном или сознательном представлении каждого народа. В праматерь опять превращается дифференцированная из нее ранее мать-пациентка. Не зря греческие философы, например, Анаксагор, искали происхождение мировой скорби в дифференцировании сущего из праэлементов. Эта боль как раз заключается в том, что каждая частица нашего существа стремится к обратному превращению в свои истоки, из чего потом опять проистекает новое становление.
Фрейд136 сводит наши более поздние прямые или сублимированные побуждения любви к инфантильному возрасту, когда мы, благодаря ухаживающим лицам, испытываем первые ощущения удовольствия. Эти ощущения удовольствия мы всегда стремимся переживать по-новому, и если сознание давно выработало себе нормальную сексуальную цель, то бессознательное занимается представлениями, которые для нас в самом раннем детстве были окрашены удовольствием. Противники Фрейда большей частью отчаянно защищаются от сексуализирования невинных детских ощущений удовольствия. Кто хотя бы однажды сам проводил анализ, тот не сомневается в том, что эрогенные зоны невинного ребенка у взрослого – сознательно или бессознательно – становятся источником получения сексуального удовольствия. В конституции каждого индивида может быть обосновано, почему при этом отдается предпочтение одной или другой зоне, однако в любом случае мы видим, причем особенно ярко у невротиков, что зона, окрашенная удовольствием в детстве, становится источником сексуального возбуждения по отношению к ухаживающим людям с соответствующей бессознательной символикой. Это дает нам право утверждать вместе с Фрейдом, что в инфантильных источниках удовольствия мы находим зародыши сексуального удовольствия у взрослого. По поводу спора о роли сексуальности мне однажды было замечено, что можно было бы столь же хорошо все вывести из влечения к еде, если только иметь к этому достаточное желание. Я не хотела бы здесь оставить неупомянутыми воззрения одного французского автора, который выводит все душевные порывы из влечения к самосохранению. А именно, он считает, что мать любит ребенка, так как он при сосании облегчает ей грудную железу; по той же причине любят мужчину или женщину, поскольку при коитусе удаляются или делаются безвредными отягощающие организм выделения. Ощущение удовольствия тогда переносится на объект, приносящий облегчение. Но эти возражения ничего не говорят против учения Фрейда: Фрейд вовсе не исследует, что такое чувство удовольствия, и как оно возникает. Он начинает со стадии, на которой чувство удовольствия уже есть, и тогда мы действительно видим, что инфантильные ощущения удовольствия – это предварительный этап к более поздним сексуальным ощущениям удовольствия. Это то же, что любить благотворящую руку медсестры, удовлетворяющую нашу потребность в питании. Связь влечения к питанию, соответственно, влечения к самосохранению, влечения к сохранению вида (то есть также и сексуального инстинкта), несомненно, очень тесная. Факты свидетельствуют, что при сексуальном возбуждении еда иногда может заменить коитус. При этом действенны два фактора: с одной стороны, удовольствие от процесса еды и, с другой стороны, – частое повышение аппетита из-за общего возбуждения. Наблюдается и обратное. Правда, потребность в питании не может быть полностью замещена коитусом, но мы часто видим сверхмощное половое влечение как раз у физически ослабленных индивидов.
Поскольку мы исследуем causa movens137 нашего сознательного и бессознательного «Я», я считаю, что Фрейд прав, принимая стремление к достижению удовольствия и подавлению неудовольствия за основу всех видов психической продукции. Удовольствие возвращается к инфантильным источникам. Теперь, однако, возникает вопрос – вся ли наша психическая жизнь состоит из жизни «Я»; нет ли в нас влеченческих сил, приводящих в движение наше психическое содержание, не беспокоясь о благе и горе для «Я»? Значат ли известные основные влечения, влечения самосохранения и сохранения вида и для всей психической жизни то же самое, что и для жизни «Я», то есть являются ли они источником удовольствия или неудовольствия? Я должна решительно высказать мнение, что «Я»-душой, а также и бессознательным руководят побуждения, лежащие еще глубже и совсем не заботящиеся о нашей чувственной реакции на поставленные ими требования. Удовольствие – это всего лишь утвердительная реакция «Я» на эти проистекающие из глубины требования. Мы же можем иметь непосредственно удовольствие от неудовольствия, удовольствие от боли, которая сама по себе тяжело окрашена неудовольствием, ведь боль соответствует повреждению индивида, чему противится в нас инстинкт самосохранения. Следовательно, в нашей глубине есть что-то, как бы парадоксально это ни звучало, a priori желающее этого самоповреждения, поскольку «Я» реагирует на это с удовольствием. Желание самоповреждения, радость от боли, однако, совершенно непонятны, если мы учитываем только жизнь «Я», желающего иметь только удовольствие. Мах138 представляет идею, что «Я» есть нечто совершенно несущественное, постоянно меняющееся, есть лишь определенная одновременная группировка вечно имеющихся элементарных ощущений. Как философ, Мах удовлетворяется этой схемой. С именем Маха для меня тесно связано имя Юнга, потому что он также мыслит душу как состоящую из многих отдельных сущностей. Именно Юнг говорит о комплексной автономии, так что, согласно ему, мы имеем в себе не неразделенное «Я», а различные комплексы, спорящие друг с другом о приоритете. Прекраснейшее подтверждение его взглядов дают нам больные dementia ргаесох, так сильно чувствующие над собою власть отдельных, отделенных от «Я» комплексов. Часто они рассматривают свои собственные бессознательные желания (моя пациентка называла эти желания «предположениями») как жизнеспособные враждебные сущности. «Предположение могло бы стать действительностью, чтобы доказать свои права на существование», – говорила анализируемая мною больная.