Сабин Мельхиор-Бонне – Женский смех: история власти (страница 6)
На рассвете герой собрался уходить вместе со своим голубем, и незадачливой женщине в одной рубашке волей-неволей пришлось тащиться следом. Навстречу им попался каменщик, шутки ради бросивший полную лопату строительного раствора трактирщице на спину: лопата намертво приделалась к раствору, цементный раствор – к рубашке, рука каменщика – к лопате. У каменщика на штанах была дыра, из нее вылез червь и повис на штанах. Дело было утром; червяка увидела курица и захотела его поймать. Парень снова крикнул: «че!» Дальше появился петух, вознамерившийся потоптать курицу, и прилепился к остальным. Прибежала куница и прыгнула на петуха, затем лисица на куницу, следом волк на лисицу, и вся эта процессия выла, кричала и пищала до самого дворца. Принцесса-несмеяна, услышав этот карнавальный шум, подошла к окну и увидела дурацкий хоровод: парень, голубь, полуголая трактирщица, лопата, каменщик в рваных штанах, червяк, курица, петух, куница и прочие. Все они прилепились друг к другу по воле случая, в наказание за любопытство или похоть, все спотыкаются, падают, ворчат. И принцесса разразилась радостным смехом и не могла остановиться, хохотала как умалишенная. Смех вылечил ее, она стала самой прелестной девушкой на свете, а через несколько дней сыграли свадьбу.
Чего же не хватало этой мечтающей о настоящей жизни, избалованной отцом принцессе? Врачи прошлых времен могли заподозрить у нее приливы или истерию, современные – подавленность и депрессию. Девушка, замкнутая на себе самой, ничего не хочет. Ее не могут позабавить ни остроумные слова, ни шутки, ни веселые рассказы, но смешит нелепая ситуация – как если бы фокусник доставал из шляпы не имеющие друг к другу отношения предметы. При этом возникают лингвистические аналоги – вспомним, например, раблезианских ябедников, которые «тыкщипщупдазлапцарапали… места неудобосказуемые» новобрачной и радовали собравшихся звучанием слов: все смеялись, включая невесту, «хохотавшую до слез».
В обоих случаях очевиден сексуальный подтекст связи слов и совершенно разных людей. Сказка конструирует аномальную, фарсовую реальность, символические намеки которой никак не кодифицируются и напоминают разрозненные образы сна, в котором возможно все. Шок пробуждает спящее воображение, ведь, чтобы жить, мы должны принять иррациональное и уничтожить условности. Как тонко подмечает Бернадетт Брику во введении к сказке, движущей силой истории становится любопытство трактирщицы, проникающей в комнату героя, чтобы раскрыть тайну.
Дальше в истории все перемешивается: мужчины, женщины, люди, звери, живые существа и неодушевленные предметы следуют гуськом друг за другом, связанные сексуальным желанием или чувством ненасытного голода, – картина складывается малоприличная. И все они связаны друг с другом «телесным низом», который в обществе принято скрывать.
Не о совокуплении ли речь? Развеселившаяся принцесса согласна стать женщиной: удовольствие, которое она испытывает от созерцания этой процессии, на первый взгляд невинное, но потенциально постыдное и регрессивное, ее излечивает, можно сказать, оправдывает, – ведь в смехе, празднике, шутке заключена функция освобождения и расцвета, достаточно посмотреть на народные обычаи и ритуалы, связанные со свадьбой, конечно, если они не выходят из-под контроля. В конце сказки говорится, что умненькая принцесса по просьбе жениха умерила свой безумный смех…
Похожая история изложена в очень старой неаполитанской сказке, пересказанной в совершенно ином контексте писателем Джамбаттистой Базиле, последователем Страпаролы. Базиле черпает вдохновение в карнавальной атмосфере местного фольклора; в сказках Базиле изысканная литературная форма переплетается с народным языком. «Сказка сказок», издававшаяся с 1634 по 1636 год, уже после смерти автора, начинается с истории юной принцессы Зозы, дочери короля, которая никогда не смеялась. Чтобы разогнать печаль девушки, отец созывает ко двору молодых людей со всех концов королевства, которые должны развеселить ее. Напрасно.
Однажды пришла старая крестьянка и стала собирать в бутыль капли масла, вытекавшие из фонтана, находящегося перед дворцом, под окном принцессы. Завидев это, злой лакей швырнул в бутыль булыжник, и та разбилась на тысячи осколков. Последовал обмен грязными ругательствами. Заслышав эту площадную брань, о скабрезном характере которой можно догадаться, королевская дочь разразилась смехом, вернувшим ее к жизни.
Однако история на этом не заканчивалась. Обиженная старуха в сердцах бросила ей проклятие: «Ты никогда не выйдешь замуж, если не доберешься до принца Тадео!» Несчастный принц, жертва злой судьбы, лежал в могиле, и освободить его могла лишь женщина, которая наполнит своими слезами кувшин, висевший неподалеку. Без большой надежды на успех принцесса пошла на могилу и лила слезы в кувшин два дня подряд. Когда кувшин был почти полон, она заснула. Это основа полного причудливых поворотов сюжета для пяти десятков занимательных сказок, кончающихся счастливо, – Зоза и ее жених обретали друг друга.
Мораль истории
Мораль такова: принцесса должна научиться смеяться и плакать, драться и мечтать, чтобы завоевать право любить и производить на свет детей. Именно смехом можно разогнать чары злых волшебниц. Вариантов темы смеющейся принцессы было великое множество, а в XVIII веке Жак Казот сделал героиней «Тысячи и одной глупости» девушку по имени Хохотушка (Riante), потому что она смеялась с самого рождения, все видели ее «веселую искреннюю улыбку», а хорошее настроение помогало ей выходить победительницей из любых испытаний.
При всем разнообразии контекстов в этих историях можно найти общий повторяющийся мотив. Антропология изучает человека с точки зрения логоса, разума, тогда как смех и слезы – это проявление эмоциональности, помогающей преодолеть страхи. Скорбящая богиня и холодная принцесса отказываются от еды и погружены в печаль, но разражаются хохотом при виде странной и неуместной сцены. Их смех все меняет: эротический по своей природе, он оживляет и приносит облегчение, напоминая о том, что мы не только существа разумные, но и эмоциональные. Остается вопрос: всегда ли секс и совокупление – это смешно?
Вспомним короткую сцену из «Любви властелина», достойного барочного аналога рассказа Рабле, когда Солаль после ночи любви выталкивает Ариадну из постели: «Она упала на пол, и продолжала смешно, как кукла, сидеть на полу, ее халат задрался, оголив ляжки»[35],[36]. Похоже, Альбер Коэн, желая рассмешить женщин, находит удовольствие в мизогинии. Он возвращает своего читателя на землю, с некоторой жестокостью иронизируя по поводу того, что идеальная пара – лишь иллюзия. Гротескный, неожиданный секс вызывает смех, который является лучшим оружием против страха. Эрос, сведенный к животному состоянию, – обольщение, граничащее с отвращением, – карикатура на женщину, отдающуюся своим порывам, разочарованный романтизм «бабуинства»[37] превращается в насмешку: смех всегда граничит с трагедией, которую призван изгнать.
Смех души
Запрещен ли смех в раю? Ведь он открывает путь и туда. Хотя образ Беатриче, возлюбленной Данте, принадлежит книжной культуре, он является частью наследия человечества. Автор «Божественной комедии» проявил смелость, вообразив счастливцев, смеющихся рядом с Богоматерью и Отцами Церкви. Образ женщины из плоти и крови, находящейся во власти инстинктов, становится отражением образа девственной и бестелесной духовности, потому что Беатриче не просто очаровательно улыбается – она смеется, как живая земная женщина. Переводчики и комментаторы, изучая текст Данте, отмечают нюансы Улыбки и Смеха (Sorriso и Riso)[38] и утверждают, что смех, запрещенный в Аду, вскользь упомянутый в Чистилище, торжествует в Раю.
Живая, реальная Беатриче, улыбающаяся «неземной улыбкой»[39] («Чистилище» XXXII, «Рай», XXV), посредница между земным миром и миром божественным, придает мужества путнику, составляет ему компанию в его скитаниях. Она – духовный знак, выражение радости Небес. В отличие от большинства богословов, славящих улыбку, поэт без колебаний пишет о святом мистическом смехе Пресвятой Девы и избранных («Рай», III и XXXI). Улыбка, маскирующая смех, всего лишь намекает на счастье, тогда как освобожденная душа может смеяться на небесах в полную силу.
Именно в раю Беатриче, в соответствии со своим именем, которое переводится как «блаженство», демонстрирует радость, понемногу, шаг за шагом ведя поэта к вечному счастью («Рай», XXI):
Ее улыбка служит посредником, поскольку красота счастливого, блаженного смеха должна проявляться постепенно, чтобы путник не был поражен ею, как ударом молнии. Затем Данте, ведомый, словно маленький ребенок, попадает на седьмое небо, небо Сатурна, где возлюбленная объясняет свою осторожность («Рай», XXII):
Наконец, на восьмом небе, небе блаженных, смех разрешен, и поэт наслаждается всем миром, как явлением Бога («Рай», XXVII):