Сабин Дюран – Запомни меня навсегда (страница 59)
– Я бы его выбросила. Просто опустите стекло и покончите с этим раз и навсегда!
Она сворачивает к обочине, замедляет скорость. Нажимает кнопку на панели между нами, окно автоматически открывается, в салон влетает ветер и шум. Она показывает на ноутбук.
– Нет! – кричу я, крепко прижав ноут к груди. – Я пока не готова!
Она закрывает окно, в машине снова наступает тишина.
– Дело ваше.
Мне кажется, что Виктория шутит, но нет – ее губы плотно сжаты. Несколько прядей возле шеи выбились из стянутых резинкой волос. Она кусает губы.
В дороге мы почти не разговариваем, погрузившись в мрачные мысли.
– Надеюсь, мой пес в порядке, – неожиданно говорю я. – Она ведь ему не навредит?
Виктория долго молчит, потом, наконец, произносит:
– Когда мы ее найдем, предоставьте мне самой с ней разобраться, хорошо? Забирайте собаку и уезжайте. Остальное вас не касается.
И тут ее прорывает. Она рассказывает, что Онни назвали в честь матери Алана. Вообще-то ее зовут Анна.
Она всегда была трудным ребенком, даже в младенчестве: беспокойная, спала плохо, тянулась ко всему, что на глаза попадалось, потом разочарованно бросала вещи на пол. Нисколько не похожа на своего старшего брата. А что она творила в школе – не ребенок, ходячая катастрофа. Никогда не умела заводить друзей. Виктория за нее очень переживала.
– Онни с гонором. Постоянно злится, частые перепады настроения. В случае неудачи обвиняет других, ее вины никогда ни в чем нет. При этом очень педантична. Все, что я говорю, воспринимается в штыки.
– Типичный подросток.
– Ну, в школе так не думали. Пару лет назад ее травили в классе, зря мы ее тогда не забрали. Возможно, удалось бы спасти ситуацию. Дальше стало только хуже. Онни отомстила своей обидчице. Обработала ее снимки в «Фотошопе» и вывесила на «Фейсбуке». Вышло довольно жестоко. Из школы ее исключили.
Виктория глядит прямо перед собой. Мы уже на выезде из Бристоля, где сходятся две магистрали. Она всматривается в дорожные знаки, сворачивает вправо.
– Надеюсь, она не обидит вашу собаку, – наконец говорит Виктория.
Отворачиваюсь, чтобы она не видела выражения моего лица.
Проезжаем еще несколько миль.
– Как вы узнали про Зака и Онни? – спрашиваю я. – И когда это случилось?
– За день до аварии. Застала их вместе.
– В Корнуолле?
– Да. – Виктория хмурится, сосредоточенно обгоняет автобус с туристами. – Сцена была пренеприятная, однако по причине гибели Зака мы постарались обо всем забыть. Узнав об аварии, Онни чуть с ума не сошла. Я пыталась от нее скрыть. – Она вздыхает. – Не получилось.
– Ваш муж знает?
– Нет, – коротко отвечает Виктория. Потом неожиданно добавляет: – Это единственное, в чем я преуспела. Поэтому и в Швейцарию ее отправила, чтобы она не проболталась Алану. Не перестаю удивляться, как много супруги скрывают друг от друга. По идее, они должны всем делиться. На деле выходит иначе: девять из десяти непременно что-то скрывают. Даже если это просто мысли, желания, надежды. Живешь в одном доме, спишь на одной кровати и совершенно не знаешь того, кто находится с тобой рядом.
За окном мелькает дорожная разметка. Через минуту Виктория мрачно добавляет:
– Не зря вы не стали заводить детей. Они только жизнь портят.
– Вы ведь не всерьез!
– Кто знает. – Она невесело улыбается.
– Я хотела ребенка, – говорю я, – а Зак нет.
– Вот как.
Мы обе молчим. Я продолжаю смотреть в окно. Наконец говорю:
– Ханна. Некто по имени Ханна оставила Заку цветы.
Сначала я решаю, что Виктория меня не услышала, и тут она говорит:
– У каждого есть своя Ханна.
В Эксетере мы съезжаем с магистрали на шоссе А-30. Уже за полдень, солнце стоит низко. Собираются тучи, на фоне светло-голубого неба темнеют серые полосы. Вдоль дороги тянутся багряные скалы, возле которых Зак не останавливался и не рисовал их, возле которых он не оставлял машину и не ходил в Косдон, где древние развалины похожи или не похожи на безымянные могилы, он не ждал здесь, когда погаснет свет.
Виктория не пользуется короткой дорогой, по которой ездили мы с Заком и про которую, как я думала, он забыл в ту ночь. Она держится основной трассы. Мы проносимся мимо поворота.
Во мне нарастают злость, паника и горечь. Я пыталась не давать им волю, но чем ближе мы к месту аварии, тем больше я нервничаю. Ерзаю на сиденье.
– В чем дело? – спрашивает Виктория.
Я не отвечаю. Вдали что-то виднеется, и я кричу:
– Остановитесь! Скорей к обочине!
– Черт! Что там? Что там?
Машина с визгом тормозит на полосе временной стоянки, останавливается под углом, задний бампер заходит за линию разметки. Нам яростно сигналят. Позади стоит мой серый «Ниссан», припаркованный перпендикулярно дороге.
Не успевает она и слова сказать, как я выскакиваю наружу и бегу по щебенке к своей машине. Пусто. Ни Онни, ни собаки. Виктория судорожно пытается надеть обувь. Ее волосы треплет ветер. Верхние пуговицы на блузке расстегнулись, она надулась пузырем. Я кричу, перекрывая гул транспорта, и указываю на другую сторону дороги – на место аварии Зака. Прямо перед поворотом застыла девушка с собакой на поводке. Длинные волосы, синий всполох. Пес упирается, она тащит его за собой.
Нам нужно на другую сторону, но движение в обоих направлениях слишком интенсивное. Машины едут и едут. Тусклое зимнее солнце сверкает на лобовых стеклах. Дождавшись разрыва в потоке машин, хватаю Викторию за руку и добегаю до середины дороги. Над головой вибрируют провода линии электропередачи. Снова жду, пока расстояние между автомобилями хоть немного увеличится. Приближается свет фар. Делаю знак Виктории и опять бегу.
До Онни около ста футов. Не знаю, видела она нас или нет. Она идет не оборачиваясь.
– Онни! – зовет Виктория.
Девчушка бросает взгляд через плечо, бросает что-то в ответ и отворачивается.
Расстояние между шоссе и придорожными кустами совсем небольшое. Мы бросаемся ей вслед. Онни начинает бегать, судорожно дергая поводок. Завидев меня, Говард тянет ее в другую сторону. Виктория тоже бежит и кричит. На асфальте черные следы горелой резины. Ветки кустов бьют меня по лицу, они гораздо более упругие, чем в мой прошлый приезд сюда. Мы нагоняем, Онни оборачивается и вопит:
– Не подходите! Даже не смейте!
Она держит Говарда за ошейник, пес пытается вывернуться.
Мы с Викторией останавливаемся, Онни смотрит только на меня. Она вся в слезах, на лице потеки черной туши, губы обветрились.
– Вы его убили! Это вы виноваты в его смерти! Вы делали вид, что любите, а сами предали. Он погиб из-за вас!
– Нет, – отвечаю я. – Это неправда.
– Правда! Вы решили его бросить. Вы разбили ему сердце! Вы мне лгали, делали вид, что горюете. Мне даже стало вас жалко. И стыдно. А теперь идите вы к черту!
Она коленом выпихивает Говарда на дорогу. Приближается машина, огибает их и яростно сигналит. Виктория делает шаг вперед.
– Даже не подходи ко мне! Ты мне тоже лгала, мама. Все вы лжецы! Из-за тебя я считала себя плохой. И ни на что не способной. Почему ты мне не рассказала? Как ты вообще могла такое допустить?
Виктория всхлипывает:
– Все было не так! Мы с тобой поговорим, и я все объясню.
– Слишком поздно! – кричит Онни. – Ненавижу тебя! И себя!
Она отворачивается и делает шаг к повороту, все еще таща за собой Говарда. Она снова кричит через плечо:
– Лиззи, вы его убили! Единственный человек, которого я любила, мертв!
Она задыхается от слез. Мы почти на месте аварии. Дерево уже близко. Оно загораживает солнце, бросает на дорогу тени. Онни снова останавливается. Мимо проносится контейнеровоз, громко сигналит. Она боком движется к шоссе. Нагибается, поднимает Говарда. Он вырывается, царапает ей руки.
– Я думала, что нравлюсь вам. А вы оказались такой, как все!
– Давай вернемся в машину и поговорим.