Сабин Дюран – Вне подозрений (страница 43)

Она горько улыбается, и я расспрашиваю ее о платье. Остаток пути она описывает свой наряд – многослойную воздушную юбку, кружевной лиф, отделка бисером и стеклярусом… Я вспоминаю увиденное как-то в журнале подвенечное платье, украшенное на бедре цветком, сделанным из той же ткани, что и юбка.

– Да, да! – оживившись, восклицает Криста. – У меня было именно такое!

– Красота какая… – мечтательно вздыхаю я. – Вам повезло. А я выходила замуж в дешевой тряпочке.

– Вы тоже только что поженились?

– Ой, нет! – смеюсь я. – Это было очень давно.

– И ваша мама тогда все организовывала?

– Нет, не все, – с улыбкой говорю я.

Она трет глаза, кожа в вырезе платья покрывается «мурашками».

– Замерзли?

Она со смехом потирает руки:

– Пальто осталось в той комнате, где спит Павел.

Кафе стоит в самом конце длинной вереницы магазинов, между роскошной цветочной лавкой и пекарней «Греггс». Внутри витают ароматы свежезаваренного кофе, бекона и сырных тостов. У окна как раз освободился столик, и Джек опрометью кидается к нему. Две немолодые дамы меня узнают – в их взглядах мелькает что-то неуловимое, – а поднявший глаза старичок слишком поспешно опускает их обратно в газету. Как же я от этого устала!

Но вот подходит наша с Кристой очередь, и я заказываю целую гору пирожных с фруктами – очень уж у моей спутницы изможденный вид, так и хочется ее подкормить, – чайник с чаем, капучино и – после того, как наконец докричалась до Джека – двойной эспрессо.

Мы усаживаемся за столик, Хейуорд наклоняется вперед и откашливается. Давненько он не подавал голоса.

– Так вот об этой памятной книге… – начинает он.

– Да? Я не очень понимаю, что это значит – памятная книга?

– Это такой альбом.

– Альбом? – Она поддевает ложечкой молочную пену и отправляет ее в рот.

– Да. Альбом, в который вклеиваются фотографии, пишутся воспоминания.

– Нет, не так! – вмешиваюсь я.

На меня удивленно смотрят две пары глаз.

– То есть про альбом-то все правильно, только мы здесь не за этим. Джек – очень хороший журналист, он хочет написать очерк, статью в газету. Об Ане. Какой она была. Попробовать понять, что произошло. То, что ее обнаружила именно я, – лишь случайность, Криста. На моем месте мог оказаться кто угодно. Но раз уж так случилось, я тоже чувствую себя замешанной. Ответственной, что ли. Может, это звучит странно, но… Я хочу узнать, как она умерла.

– Она была очень-очень доброй. Она бы… как это говорят? Она бы и мухи не обидела.

Джек переводит взгляд с меня на Кристу:

– Так вы не против нам помочь?

– Вы хорошие люди. А для альбома или для газеты – неважно. Я знаю, что вы говорите правду.

Тонкими длинными пальцами она берет заварное пирожное, аккуратно надкусывает.

– Да, лучше говорить правду всегда, – я многозначительно поглядываю на Джека.

Он сконфуженно улыбается в ответ и вновь обращается к девушке:

– Бакстеры, у которых работала Аня, рассказывали, что она водила детей в Ричмонд-парк.

– Да. – Жуя, она деликатно прикрывает рот рукой. – Извините. Да, ей нравился этот парк. Когда мы жили вместе прошлым летом, гуляли там каждый день. Она играла с детьми у пруда, а потом мы встречались здесь. Пили чай, ели торт – Аня, Молли и Элфи…

– А он вас не кусал? – спрашиваю я.

Джек издает сдавленный смешок.

– Да, Аня говорила, что он бывает очень непослушным, но с ней всегда был паинькой. Аню все дети слушаются. Слушались… – Она втягивает уголок нижней губы.

А если бы Аню наняла на работу я? Если бы она стала нашей няней, жила бы вместе с нами? Случилось бы тогда… это?

Грудь вдруг сжимает, словно тисками. Тоска по Милли и боль от гибели Ани будто на миг смешались, переплелись. И мне не разлепить их, не распутать… Я снова и снова оказываюсь в том сне про кошку, снова панически боюсь потерять что-то безумно важное, трясусь от предчувствия неизбежного краха…

Хейуорд продолжает расспрашивать Кристу. Сколько они с Аней жили вместе? (Полгода.) Сколько до этого были знакомы? (С детства.) Он решает попробовать пирожное – и запихивает его в рот целиком. Испуганно выпучив глаза – лакомства оказалось неожиданно много, – Джек с трудом его проглатывает и вытирает губы бумажной салфеткой.

– А квартира, куда она переехала, была ей по карману?

Девушка пожимает плечами:

– Аня много работала. И надеялась найти работу учителя в хорошей школе, с хорошей зарплатой – когда доучится. Но квартирка была очень маленькая, поэтому скорее всего не такая уж дорогая. Здесь в шкафу хранятся кое-какие ее вещи – книги, бумаги, старые дневники. То, что было ей не нужно. Наверное… – она будто спотыкается, потерянно смотрит на нас, – надо отправить их ее родителям, в Лодзь.

Родители… Несчастные родители! Как такое пережить?… Господи, я хочу назад на работу, хочу в свою привычную жизнь, хочу забыть об этом кошмаре! Лучше бы я сидела в машине и не высовывалась.

Но Джек вдруг становится в стойку:

– А можно на них взглянуть? На дневники?

– Я не знаю. – Неуверенность в голосе. Не перегибает ли Хейуорд палку?

– А ее жених? – Я усилием воли возвращаю себя в разговор. – Он был хорошим человеком?

– Да. Нет. – Она опять закусывает нижнюю губу. – Хорошим человеком? Не знаю.

– Плохим? – вставляет Джек.

– Толек… Он очень-очень сильно любил Аню. – Она смахивает с колен невидимые крошки. – Слишком сильно.

– Как это? – резко бросает Джек.

Она в раздумье смотрит на меня. Потом, решившись, торопливо произносит:

– Он хотел жениться на Ане побыстрее, а она все время говорила о карьере, об учительстве. У Толека золотые руки, он добрый… Он хотел жену, которая будет любить его так же, как он ее. Сложно было…

– А ребенку он радовался? – спрашиваю я.

– Да, – расплывчато говорит Криста. – Так волновался, когда у Ани была угроза потерять ребенка. Кровотечение. Аня и отец малыша вздохнули с облегчением, когда обследование показало, что все в порядке.

Джек чуть вздрагивает. Смотрит мне в глаза. Он тоже заметил. Странная фраза. Не Толек. Отец малыша.

– У вас есть номер Толека? – интересуется Хейуорд. – Мы бы очень хотели с ним пообщаться.

– Он плохо говорит по-английски. Когда Аня умерла, он был в Польше. Теперь очень злой. И виноватый.

– Вы точно знаете, что он был в Польше? – настаивает Джек.

Она едва заметно ерзает на стуле.

– Да. Он очень злится, что полиция все спрашивает его и спрашивает.

– Злится? – переспрашивает журналист. – Хоть и невиновен? Что значит «злится»?

– Он водопроводчик, очень работящий, – туманно поясняет Криста.

Она поглаживает ладонями свои руки, от кисти до локтя, словно поправляет невидимые раскатавшиеся рукава – жест, говорящий о том, что ей хочется уйти. Она нервничает. Избегает наших взглядов.

Сидевший рядом с нами старик поднимается, направляется к выходу, и, чтобы он мог пройти, я подвигаюсь вперед вместе со стулом. Криста не сводит глаз с оставленной на соседнем столике газеты. В правом нижнем углу красуется крошечная, не больше почтовой марки, моя фотография.

Девушка поднимает голову и встречается взглядом со мной. Встает. Она хочет выйти на свежий воздух, но Джек вцепился в свою пустую чашку. У него есть еще один вопрос.

– Вы что-нибудь знаете о неожиданно свалившихся на Аню деньгах? Ее хозяевам показалось, что в последнее время она стала больше тратить – новая одежда, белье, украшения.