Сабин Дюран – Вне подозрений (страница 19)
– Прекрасно. Узнаю, смогут ли подъехать к нам на пасхальный обед Робин с Айаном и крошкой Чарли. Хотя в это время у овец как раз окот, и Айан, наверное, будет занят. Может, устроим в саду поиски пасхальных яиц… Если банда Клары еще не выросла из этого развлечения.
Филипп уже в который раз подсаливает суп. И вновь ставит белого гермафродита в сторонке, одного. А я опять соединяю его с черным собратом. Но идеала все равно не получается – дно перечницы в щербинках, и две фигурки никак не могут слиться в единое целое. И не сольются никогда… Хозяйке кафе – блондинке с дредами за барной стойкой – давно пора выкинуть этот набор для специй на помойку. И купить новый.
Филипп собирается меня бросить – с внезапной уверенностью понимаю я. Все кончено. Слишком поздно. Я уже ничего не смогу изменить.
Он вздыхает:
– Солнце, послушай… На этой неделе мне снова придется уехать. В Сингапур. Надеюсь, всего на несколько дней. Меньше недели… может, неделя. Много-много важных встреч. Справишься сама?
– Я буду не сама. – Лицо и губы словно чужие. – Со мной будет Милли. И Марта.
– Обязательно проверяй, хорошо ли заперты на ночь двери. Закрывайся на цепочку! Обещаешь?
Вечно я эту цепочку забываю, и ему об этом прекрасно известно.
– С нами все будет в порядке. – Я прикусываю щеку. – Безопаснее, чем в сейфе швейцарского банка.
Нытиков и нюнь Филипп терпеть не может. Он уволил своего последнего секретаря – жутко расторопную и высококвалифицированную выпускницу Гарварда – лишь из-за того, что она все время стенала по поводу офисного кондиционера.
Муж отодвигает тарелку с супом:
– Не пренебрегай мерами безопасности. У нас в округе бродит маньяк!
– Знаю. Господи, Филипп, не обязательно напоминать об этом мне!
Между нами словно проскакивает искра. Его лицо вдруг становится растерянным и беззащитным, он с неожиданным чувством произносит:
– Какая жалость, что тебе надо работать! А не то поехала бы со мной… Как в старые добрые времена…
Старые добрые времена… Блондинка с дредами моет наши тарелки. Спрашивает, понравилась ли еда, и Филипп кивает – мол, очень вкусно, спасибо. Хотя он почти весь свой суп вымакал хлебом, а хлеб оставил на тарелке – замаскировал. Не покривишь душой – сухим из воды не выйдешь.
Буря в животе успокаивается. Лицо оттаивает, снова становится моим собственным. Он меня не бросает! Хотя бы пока. Еще все возможно… Надо собраться с силами… поднатужиться… И мы еще сможем…
Впервые за долгое-долгое время, сидя вдвоем с Филиппом в брайтонском кафе, я чувствую робкую надежду на нормальную жизнь.
Среда
За мной пришли, едва рассвело. Будто, прежде чем позвонить в дверь, ждали, пока такси Филиппа пропыхтит-пыхтит-пыхтит по дороге и, скрывшись за углом, рванет от дома прочь. Одеться полностью я еще не успела и кинулась к двери с колготками в руках.
На улице сегодня царит розовый свет, словно солнце в порядке исключения взошло пораньше и размышляло, как бы ему половчее пробиться сквозь тучи.
– Ой, я думала, муж вернулся. Забыл паспорт…
– Габи Мортимер?
– Д-да…
Что-то не так. Почему Периваль, прекрасно знающий, что я – Габи Мортимер, на меня не смотрит? Уставился на глицинию, на переплетенные древовидные стебли, полные жизни новые лаймово-зеленые побеги. Почки выискивает?
– Вы арестованы, – сообщает он, – по подозрению в убийстве Ани Дудек в ночь на пятнадцатое марта. Вы не обязаны ничего говорить, но должен поставить вас в известность: если при допросе вы умолчите о чем-либо, что позже захотите предъявить в суде в качестве доказательства защиты, это может быть истолковано не в вашу пользу.
Разве при аресте говорят это? Вроде по-другому… Какой чудовищно исковерканный смысл… Выбранные наугад отвратительные слова… Или я все не так слышу – из-за жуткого шума в ушах, бешено пульсирующей в голове крови?… Нейроны и синапсы лихорадочно дергаются… передавая друг другу сигналы… посылая токи… Вся нервная система шипит и пенится… Мне хочется заговорить, рассмеяться: «Что? Что за бред?!» Но во рту столько зубов… и язык… Колени подгибаются, руки-ноги словно растворяются в едкой кислоте… Тело – плоть, кости – больше не мое… Единственное, что я вижу, – это фигура Периваля; весь остальной мир затянуло черной пеленой…
Из-за спины инспектора выступает констебль Морроу. Берет меня за руку и ведет назад в дом. Разговаривает со мной успокаивающим тоном, словно с выжившей из ума старушкой, которая принимает дом престарелых за гостиницу. Может, я и правда выжившая из ума старушка? И живу в доме престарелых, а не?… Все так же держа меня за руку, Морроу топает вверх по лестнице и приговаривает:
– Вот. Поднимемся. Наверх. Оденем вас по-человечески. Потом поедем в участок, попьем там чайку…
Или не в участок, а в больницу?… Или в центр помощи бездомным?… Не знаю, что именно она сказала. У меня словно мигрень без головной боли – и невозможно понять, что происходит на самом деле, а что нет.
Я сижу на краешке кровати. Мне сто десять лет, и констебль Морроу безуспешно пытается натянуть на меня колготки. Миг – и чернота рассеивается.
– Я сама могу! – заявляю я, дергаю ногой и задеваю Морроу. – Простите! Господи, извините, пожалуйста… Больно? Простите… У меня просто шок. Почему? Ради бога – почему?! Что случилось? Нелепость какая-то… Безумие…
Я рывком натягиваю злополучные колготки и принимаюсь метаться по спальне. Ступор позади, но теперь меня переполняет ярость. Останавливаюсь у окна. Сквозь открытые ставни хорошо видны Периваль и олух из «Гольфа». Посреди улицы стоит полицейский автомобиль – вспыхивающий маячок, незаглушенный двигатель, подрагивающие яркие полосы на кузове… Перебудит всю улицу. Если Рейчел Куртис решит сейчас выгулять собаку, этот день запомнится ей надолго.
– Я вас понимаю. – Констебль морщит дружелюбный веснушчатый нос. – Уверена, все прояснится, и на обед вы уже вернетесь домой.
– Работа! – Я почти кричу. – Мне на работу надо, у меня обедов не бывает!
– Ох, а у меня бывают. Я приверженец нормального питания. И начинаю с хорошего завтрака. Сегодня утром ела овсянку с молоком и патокой. В ней, кстати, не так уж много калорий. Всего сто двадцать. А между основными приемами пищи стараюсь не кусочничать. – Она слегка похлопывает по впавшему животу, упакованному в безобразные полицейские штаны с высокой талией. – Одна проблема – автомат в буфете. То «Кит-Кат», то «Баунти», иногда песочное печенье…
Я молча смотрю на нее. Слов нет.
Проходит несколько секунд – как это мне удалось не завизжать? – и я открываю рот:
– По-моему, фигура у вас чудесная.
Периваль оставил входную дверь открытой настежь. Зачем? Следит, чтобы я не убежала? Или ему просто все равно, и элементарная забота о нормально закрытых дверях не входит в круг его обязанностей? Шум – вибрирующий гул полицейской машины, усиливающийся рокот первых самолетов из Хитроу – разбудил Милли. Когда я выхожу из своей комнаты, она сидит на ступеньках, крепко сжимая розового кролика:
– Что случилось?
Я обхватываю ладонями сонную мордашку и бережно покрываю ее поцелуями. Констебль Морроу возвышается над нами.
– Ничего, солнышко. Ничего страшного. Я постучусь к Марте и разбужу ее. Мне нужно на работу. Это просто по работе…
– Правда? А папа уехал?
– Правда. Скажу Марте, чтобы она тебя покормила.
– Пора, – вмешивается Морроу.
– Я люблю тебя, Милли!
Только бы не сорваться на отчаянный вопль…
Олух из «Гольфа» кладет руку мне на затылок.
– Вы что, смеетесь?! – уворачиваюсь я.
Но он все равно вталкивает меня на заднее сиденье машины. Меня трясет, но краешком сознания я будто вижу сцену со стороны. Забавно, Филипп бы оценил.
– Просто не верится! Вы что, с ума сошли – так меня запихивать внутрь? Вас этому в Хендоне учат? Господи, я думала, такое только в полицейских сериалах бывает…
Судя по всему, не только. В реальной жизни они тоже не церемонятся.
Констебль Морроу и Периваль устраиваются спереди, на этот раз за рулем инспектор.
– Мне через четыре часа выходить в эфир! – возмущаюсь я. – Я еду с вами по своей воле, но лишь потому, что не хотела пугать и так напуганную дочь. Я законопослушный, добропорядочный гражданин! Вы ошиблись, иначе и быть не может. Я ничего не сделала!.. Сумасшествие какое-то… И слушайте, народ, вы мою дочь разбудили! А ей в школу. Боже мой, а что, если бы за ней некому было присмотреть?
– Мы бы все устроили. – Невозмутимый олух сидит рядом со мной. Слишком близко.
– Ах да, еще. Меньше чем через час за мной заедет водитель. – Где же мой телефон? – Сейчас позвоню ему и попрошу забрать меня не из дому, а из вашего участка. Надеюсь, мы разберемся со всеми неясностями оперативно, правда? Это просто недоразумение, и вы меня быстренько отпустите. Да? И можно мужу позвонить? Он вот-вот сядет в самолет!
Олух вынимает у меня из рук мобильный и сует себе в карман. Морроу оборачивается:
– Мы все уладим сами. Не беспокойтесь. Вам ничего делать не надо, мы обо всем позаботимся.
Я уже такое слышала – неизменная мантра любимого Филиппова турагента, гарантирующего «уникальный, подобранный лично для вас роскошный отдых». Удивительно, как могут леденить кровь привычные слова, услышанные при столь непривычных обстоятельствах…
Камера… Разве нормальный человек допускает мысль о том, что познакомится с тюремной камерой изнутри?! Здесь есть лавка, на ней можно сидеть. Лавка. Почти под потолком – крошечное квадратное окошко. Голубой кусочек свободы… Только не голубой – белый. Небо белое. Где-то вдали завывает дрель. Уборной нет. Видимо, если мне понадобится выйти, я должна постучать в дверь. Чувства на пределе. Неужели отсюда вообще можно выйти? С собой у меня нет ничего. Ни телефона. Ни ручки. Ни книги. Никто не позаботился нацарапать на стенах «Тута был Дэн» или «Суки!». Так что даже граффити не почитаешь. Заняться совершенно нечем – лишь пялиться на четыре голых стены и медленно сходить с ума от мыслей о своей участи.