Сабин Дюран – Что упало, то пропало (страница 29)
– Я не знаю, как смогу вам отплатить за все, что вы для меня делаете.
Когда я в первый раз произнесла это, Эйлса загружала багажник своей машины. Она обняла меня и сказала:
– Это то, что мы делаем для наших друзей.
Наверное, именно поэтому на следующий день я повторила это снова, для усиления положительного эффекта. Только во второй раз она не стала меня обнимать, а когда я сказала это в третий раз, ответила довольно резким тоном:
– Уверена, что вы найдете способ.
Наверное, тогда я и начала думать о деньгах. Или тогда, когда она упомянула о стоимости дома? «Наконец можно увидеть сам дом», – сказала она и заметила, что стоит пригласить оценщика. Мне кажется, она использовала фразу «золотая жила». Может, это произошло в тот день, когда она отчистила каминную полку и отступила немного назад, полюбоваться ею.
– Какой прекрасный старый мрамор! Верити, кто бы мог подумать? Что еще у вас здесь припрятано? Да один камин, вероятно, стоит целое состояние.
Тогда я впервые поняла, что я совсем не нищая. Может, есть способ выразить свою благодарность.
Теперь я вспомнила: она нашла открытку от Адриана в среду. Мы с Моди отправились в соседний дом и провели там час или два – я помогала Максу с домашним заданием, как и почти всегда по средам.
Когда я уходила заниматься с Максом, Эйлса стояла на стремянке и протирала картинные рамы, но, вернувшись, я застала ее сидящей на диване. Она скрестила ноги и положила их на любимый мамин стульчик с украшенной вышивкой сидушкой. Рядом стоял пластиковый ящик с моей корреспонденцией. Эйлса откинулась на подушки, одной рукой опершись на подлокотник. Сидела в такой позе, словно она тут хозяйка.
Оглядываясь назад, мне кажется странным, что я не рассердилась. В ящике лежали личные письма, поздравительные открытки и все такое. Я собиралась разобрать его, как только нашлось бы время. И я говорила ей об этом. И все же я не восприняла это как вторжение. Я уже не была полностью независимой, начала уступать Эйлсе.
Она подняла голову, увидела меня в дверном проеме и протянула мне открытку. На лицевой стороне было написано: «Шесть чудес острова Уайт». На губах Эйлсы играла улыбка.
– Адриан! Кто такой Адриан?
Я отстегнула поводок Моди.
– Адриан Кертис. Мы с ним познакомились в муниципалитете. Я вам про него рассказывала.
– Расскажите еще раз.
Я стояла в дверях.
– Он работал в отделе планирования, и мы один раз разговорились в столовой. Он попросил меня передать соль, и мы оба сокрушались, какой неудобной была солонка. Он пригласил меня выпить, а потом мы, говоря современным языком, немного встречались.
– И что пошло не так?
Я снова обратила внимание на очертания ее скул и приподнятые внешние уголки глаз. Эйлса махала открыткой в воздухе, словно сушила чернила. На ней изображались шесть известных достопримечательностей острова Уайт: так называемые «Иглы»[30], холм Теннисон-Даун, главная улица города Ньюпорт и что-то еще (не помню).
– Он пишет, что скучает по вас и ждет среды. И ставит три восклицательных знака.
Я вспомнила ночь, которую провела у него в комнате, расположенной в многоэтажном доме, затхлый запах, слишком мягкие простыни. По какой-то причине я до сих пор помню чай, который он принес мне утром и белую пенку на нем, словно он не дождался, пока чайник закипит. Я подумала о его бледной узкой груди, глазах с длинными ресницами, а затем вспомнила разговор в первые дни знакомства с Эйлсой. Я тогда пыталась показать себя опытной и заявила ей многозначительно: «Когда ты знаешь, ты просто знаешь».
– Не сложилось, – сказала я.
– Не сложилось? – повторила Эйлса, и в этом повторении прозвучала насмешка, словно она спрашивала: «А что не сложилось-то? Вами заинтересовался мужчина. Чего еще вы хотели?»
– Он оказался не для меня.
– Верити Энн Бакстер, вы случайно не слишком разборчивы во вред себе?
Она меня не слушала и не пыталась вникнуть в ситуацию. Тогда я почувствовала раздражение. Мне надоели ее насмешки. Просто потому, что я жила не так, как ожидала Эйлса, не означало, что мои ответы несущественны, и их нельзя воспринимать серьезно. Мои задние зубы словно склеились. Я пыталась говорить, не разжимая их.
– Это было ужасное время. Я ненавидела работу в муниципалитете. Мне не нравилось в ней все.
– Простите. Я не хотела совать нос не в свое дело.
Эйлса сделала несколько шагов ко мне, стоявшей у двери, и протянула руки.
– На кого я похожа? – спросила она.
Осознание пришло, как взрыв в груди, это было одновременно болезненно и восхитительно. Не знаю, почему я не заметила это раньше. Она была похожа на мою сестру. На мою сестру!
Глава 13
Водонепроницаемые синие кроссовки Karrimor Grey, размер 6.
Surreptitious
Должна рассказать про две вещи.
Вчера во время превосходного ужина Эйлса внезапно положила на стол нож и вилку и заявила, что ей до чертиков надоели «эти готовые обеды “три по цене двух”». Она также заявила, что сама отправится в супермаркет, чтобы купить хорошие овощи.
– Какие сейчас сезонные овощи? Боже, я даже этого не знаю. Какое сейчас время года?
Стояла вторая неделя октября, о чем я ей и сообщила.
– Все еще продается стручковая фасоль. Может, есть лук-порей. Тыква. Я схожу завтра.
Я взяла ее тарелку и поставила в раковину. Она изменилась после встречи с королевским адвокатом. Мне показалось, что она все время настороже, стала более бдительной и будто что-то замышляет. Мне от этого становилось не по себе.
– Не думаю, что это хорошая мысль, – заметила я, открывая кран и наблюдая, как красноватая китайская лапша исчезает в сливном отверстии.
Эйлса не ответила, а когда я повернулась, то увидела, что она открыла блокнот в телефоне и составляет список.
Я начала рано вставать, чтобы поработать, а сегодня утром Эйлса зашла ко мне на два часа раньше, чем я ожидала ее увидеть. Мне выдали новую партию слов: wick (фитиль), wicked (злобный, коварный, нечистый) и wicker (ивняк, плетеное изделие), и я просматривала папку с заметками – цитатами из романов, газет и т. д., которые в редакцию Большого Оксфордского словаря английского языка прислали читатели, когда готовилось первое издание. Она села рядом со мной и принялась задавать вопросы.
Вначале я была тронута ее интересом.
Я показала ей первое задокументированное появление прилагательного wicked. Тогда оно писалось wickede и относилось исключительно к дьяволу. Я рассказала, как расширялось значение слова на протяжении веков, вначале охватив все сверхъестественное, а потом и просто злое, а в последнее время слово также используется и для усиления позитивного значения.
– Как ты думаешь, когда оно впервые начало использоваться, означая «клевый» или «необычайный»? – спросила я.
Она покачала головой.
– Не знаю. В восьмидесятые прошлого века?
– А вот и нет.
Я показала ей письмо, в котором довольно неразборчивым почерком была приведена цитата из «По эту сторону рая» Фрэнсиса Скотта Фицджеральда: «Phoebe and I are going to share a wicked calf. – А мы с Фиби сейчас спляшем, на славу оторвемся».
– Ты удивлена, да? Книга была опубликована в 1920 году!
Взгляд Эйлсы метнулся к двери, и тут я заметила белый конверт в ее руке.
И тогда она заявила с подчеркнутой невозмутимостью:
– Я собираюсь дойти до почты. Я написала письмо детям, прошу их снова встретиться со мной. Подумала, что если напишу им прямо, а не через эту суку, мать Тома, то наша встреча все-таки может состояться. Если пойду сейчас, то успею к первой отправке.
Я рада, что у нее появилась цель, и она опять пытается установить контакт с детьми. Но в такие моменты у меня в голове всплывает совсем другой образ: ее выход из Уимблдонского магистратского суда. Я стояла на тротуаре и видела, как ее тащили вниз по ступеням, ее голова моталась из стороны в сторону, а она пинала ногами сопровождающих. Им с трудом удалось усадить ее в автозак; на мгновение ей удалось освободить одну руку, она отстранилась и несколько раз ударилась головой о дверцу.
Поэтому, да, я рада, что у нее появился проект. Но мне хотелось бы знать и ее мотивы. В особенности после вчерашнего списка покупок. Лучше себя обезопасить. Стэндлинг и Грейнджер добились освобождения под залог, делая основной упор на то, что она мать, которая любит своих детей, и поэтому не сбежит.
Эйлса с минуту дергала дверь, прежде чем поняла, что она заперта. Мы повздорили, но, думаю, она поняла мою позицию. В итоге на почту пошла я. Не хочу рисковать, вот и все.
Я почти не видела Тома, пока Эйлса помогала мне приводить в порядок дом. Он был занят – то в офисе, то на каких-то мероприятиях в Хенли, Херлингеме, Аскоте. Это были мероприятия, на которых он вынужден был присутствовать и где ему приходилось «раскошелиться». (Даже в наши дни, очевидно, часть сделок заключается или оговаривается во время игры в гольф или чего-то подобного.)
Интересно, сколько сил пришлось приложить Эйлсе, чтобы не подпустить его ко мне?
Вспоминая свое состояние в тот момент, должна признать, что я стала сверхбдительной. Может, это было правильно, может, неправильно, но это стало навязчивой идеей. Я постоянно прислушивалась, стоя у нашей общей стены, научилась различать шаги: быстрые и стремительные – Мелисса; тихие и легкие – Беа; неровные и неловкие – Макс, который к тому же часто задевал за что-то локтем. Самые тяжелые шаги были у Тома, он создавал больше всего шума. За это время его настроение заметно ухудшилось. Стоило ему только войти в дом и сразу становилось очевидным, хорошо у него прошел день или нет. Если он с силой толкал дверь и приветственно кричал – все будет отлично. Но иногда до меня доносился тихий звон опускаемого на полку ключа, тихий щелчок захлопывающейся двери и его почти неслышные шаги. И я представляла, как он крадется по коридору, потом поднимается по лестнице или спускается в подвал, чтобы застать Эйлсу или детей за занятием, которым они не должны были заниматься: за просмотром телепередач, видеоиграми или онлайн шопингом. Прижав ухо к стене, я слышала разговоры на повышенных тонах, слезы, ругань. Обычно доставалось Максу. Я обратила внимание, что Том часто повторяет одни и те же фразы.