С. Тремейн – Призраки воды (страница 11)
Он тогда сказал ей, что пирожки из «Макфад-денз» вкуснее, чем эти. Она взглянула на него, как на шута. Но потом рассмеялась, и звук ее смеха был подобен звуку, с каким ручей стремится вниз по долине реки Батшеба, и он спросил, не хочет ли она выпить в двенадцать пятнадцать дня, не зная, как еще пригласить ее куда-нибудь. Ему исполнился тридцать один, ей – двадцать. Она сказала, что он явный алкоголик, и, наверное, именно в эту минуту он ее и полюбил.
Полюбил, как умел. Чего никто не понимал, никто не понимает и чему многие не верят.
Малколм заставляет старенький, но мощный мотор работать на повышенных оборотах, он гонит машину на юг, через Пенуит, плутая по извилистым тропам прошлого. К Криплсизу и Мэдрону[40], в места, которые она любила. Машина то съезжает в низины, то следует изгибам шоссе, Малколм видит очертания рудника Дин-Дон, шелковистый луг спускается к Маунтс-бэй. Это больше, чем воспоминания, – это икона, перед которой надо преклоняться. Потому что здесь они с Натали в первый раз занимались любовью – на этом лугу, под жарким солнцем, его тело рядом с ее прекрасным телом, ее застенчивая нежная улыбка. В тот первый раз он испытал такую нежность, что едва не расплакался, до Натали он не переживал подобного ни с одной женщиной, это чувство растворило всю его мужественность, но ему было все равно, с того дня ему хотелось, чтобы его душа была лишена мужского начала.
Вперед, назад. Потрепанная машина несется мимо каменных изгородей и кривых ясеней. Еще воспоминания. Вот здесь, возле Нанкледры[41], она нашла лисий череп, выбеленный, будто яичная скорлупа, челюсть точно на шарнирах. А тут, у деревни Трезела[42], она учила его названиям болотных растений – звездный мох и морошка, нартеций и пушица, – она говорила, а он почти сразу забывал и смотрел на нее с обожанием, но одного он никогда не забудет, как она произносила старые корнуолльские слова, которые выучила: первоцвет –
Натали Скьюз.
Он гонит машину вниз по узким, как в ночном кошмаре, дорогам, мимо очаровательных лужаек, с шумом рассекает лужи, объезжает туриста с палками, пугает изящную молодую кобылу, и та галопом уносится прочь, резвится в последних лучах прохладного осеннего солнца – солнца, которое быстро исчезает, пока он взбирается на самый высокий холм гряды, откуда открывается великолепный вид на Корнуолльский полуостров и море.
И снова он вспоминает.
Вспоминает, как когда-то стояли они здесь, в самом начале, как смотрели на запад, рука в руке, удовлетворенные, тихие, влюбленные. А потом она вдруг вырвала свою руку из его ладони и стала что-то записывать, она всегда что-то записывала. На их первом свидании она сказала, что хочет стать писательницей, но держала все в тайне, застенчивая – может, опасаясь, что в ее желании нет ничего хорошего. Она редко разрешала ему читать написанное, да он и не настаивал.
Но когда он в тот день спросил: «О чем ты пишешь?» – она указала на горизонт, на мыс Корнуолл, на Сеннен-коув, на бескрайнее синее море за ними и сказала: «У каждого кельтского народа есть легенда о землях запада, об иных краях, близких к небу.
И когда она произнесла эти слова, он взглянул на нее, на эту девочку из приюта, на эту кассиршу из супермаркета «Спар», что в Сент-Джасте, и потянулся к ней, и взял ее за руку, и он был счастлив.
А теперь он несчастен. И, может быть, приближается к источнику своего горя. К полям и болотам у городка Галвел. Он сворачивает налево, на самую короткую и узкую дорогу. Мимо раздолбанных темных изгородей и всклокоченных серых кустов. Все они сжались, дрожат, они искалечены.
Натали, может быть, и любила эти места со всеми их шрамами, но Малколм всю свою жизнь испытывал по отношению к ним двойственные чувства – возможно, потому, что Тьяки слишком долго
Осталось недолго, надо позвонить. Он достает телефон, включает – и тут же раздается звонок, телефон словно ждал, копил свое собственное напряжение. На экране высвечивается «Молли» – сестра.
Он принимает звонок, и сестра кричит в трубку:
– Малколм! Пожалуйста, Малк, приезжай
Он в замешательстве глядит перед собой. У Молли странный голос, она задыхается. Фоном слышен шум. Что-то с грохотом разбилось?
– Что там за черт? Что происходит?
– Дети! Малколм!
– Но я думал, что ты возила их в Труро, в кино. Я ехал домой, хотел немного побыть…
– Приезжай, и все!
С его сестрой такого еще не случалось. Молли может быть желчной и ядовитой, может быть странной и немногословной, но он никогда не видел ее в панике.
– Да я уже еду!
Наконец-то – последняя миля, потом последние сто ярдов по грязи, он рискованно, на скорости, поворачивает, тормозит возле хлева и выскакивает из машины. Вбегает в дом, зовет Соломона, Грейс, Молли, но уже в холле все понимает.
Пол усеян керамическими осколками. Наверное, какая-то ваза. По осколкам не поймешь, какая именно, в Балду полно этого добра, во всех комнатах, обитаемых и необитаемых. Скорее всего, старинная – китайская, индийская, английская. Но неважно, это всего лишь посудина, главное – крики.
Голос похож на голос Грейс, вроде бы дочь в гостиной – то кричит, то замолкает, то снова пронзительно кричит, словно ее пытают. Слышен и голос потише, взрослый, – его сестра пытается успокоить Грейс.
Малколм вздрагивает в ужасе. Голос Солли, сын наверху, он тоже кричит, почти визжит. Соломону всего семь, и кто-то пытается его успокоить, но кто? Взбегая по лестнице, Малколм спотыкается о выцветший турецкий ковер, который весь в складках, крики становятся громче, в середине коридора он толкает скрипучую дверь и видит Соломона – в футболке и шортах цветов футбольного клуба «Челси». Обычная мальчишеская комната – стеганое одеяло «Челси», лего-динозавры. Солли сидит на полу, а позади него на кровати сидит их сосед Сэм.
Ноги у Сэма расставлены, он держит Соломона, крепко обхватив руками, мальчик словно в клетке, словно оплетен смирительной рубашкой, будто мальчик обезумел, будто Сэм боится, что стоит выпустить Соломона, и тот сотворит нечто ужасное – с собой, с домом, со всем миром.
В комнате свищет сквозняк. Малколм смотрит на окно, что выходит на лес, оно разбито. Поблескивающие острые стеклянные клыки точно демонстрируют – окно расколотили изнутри, из комнаты. Малколм уверен, что это сделал Соломон.
Он требовательно смотрит на Сэма: «В чем дело?» Но загорелое, сосредоточенное лицо Сэма обращено к мальчику, которого он цепко держит.
– Господи, Сэм, что произошло?
Сэм переводит взгляд на Малколма, и Соломон тут же пытается вырваться, он лягается, отчаянно молотит в воздухе кулаками.
– Папа, скажи ему, чтобы он меня отпустил! Скажи,
– Сэм, какого черта?
У Сэма измученный вид – взрослый мужик, с трудом удерживающий семилетку.
– Слава богу, ты приехал.
– Да что происходит?! Молли позвонила, но…
Сэм выдыхает, качает головой:
– Она и мне звонила, приятель. Я сразу примчался. Это продолжается, наверное, уже час. Окно… кухня… господи…
–
– Кто, Соломон? И в чем?
Но его сын только трясет головой, выкрикивая что-то бессвязное, лишенное смысла. Он просто кричит. Вопит, будто одичавшая собака, будто лиса в зимнем тумане. Зрелище пугающее.
Снова и снова пытается вырваться, бьется, рвется из рук Сэма, зверек в силках, и Сэм беспомощно смотрит на Малколма, словно говоря: это твой ребенок, твой сын, твои жуткие дела, я стараюсь как могу, но разобраться со всем этим должен
Малколм кивает и опускается на колени перед сыном.
– Хорошо, Соломон, хорошо. Сэм сейчас отпустит тебя, если ты обещаешь успокоиться.
Милое лицо мальчика сводит судорога. Страдальческое лицо, глаза полны слез, готовых вот-вот хлынуть. Маленький храбрец, пытающийся совладать с ужасом и горем. Он будто снова и снова выслушивает новость о маме – как в то утро, когда ее обнаружили на берегу залива. Малколм никогда этого не забудет, не забудет аккуратную кровавую полосу через все ее лицо, точно она отважный воин из племени апачей, готовый к битве и смерти. Что она поняла в свои последние минуты? Знала ли, кто сделал это и почему?
– Соломон, ты можешь дать честное слово, что успокоишься, если Сэм тебя отпустит?
Мальчик затихает. Ветер со свистом задувает в разбитое окно, и Малколм отстраненно думает, что еще в доме разбито и сломано.
Соломон умоляюще смотрит на отца, он ждет, чтобы его подбодрили, утешили. Малколм улыбается со всей отпущенной ему теплотой.
– Все хорошо, Соломон, все хорошо… Сэм тебя отпустит.