С. Сомтоу – Валентайн (страница 77)
Чудовище на кладбище уже обвивает ее, как щупальцами, скользкими внутренностями, и она кричит...
— Нет! Дедушка, нет! Тебе пора умереть, по-настоящему... а мне надо убить эти жуткие воспоминания... прогнать тебя из моих кошмаров...
— Иди к своему новому перерождению, — говорит она. — Иди, дедушка, и возьми с собой всю мою любовь. Я прощаю тебя. И люблю.
Крик вонзается в ночь...
И вдруг все меркнет. Она вышла из круга
Все преходящее — только иллюзия.
Жизнь есть страдание.
Воздух пропитан ароматами благовонных курений и жасмина. Атмосфера вовсе не тягостная, потому что буддистские похороны — время для радости, когда душа покидает несовершенный мир и переходит на высший план бытия.
— Иди к своему новому перерождению, дедушка, — шепчет она, стирая слезинку, дрожащую в уголке глаза.
И вдруг рядом с ней возникает Пи-Джей. Но здесь он бесплотный. Присутствует только дух. Он пришел, чтобы сказать ей, что битва еще не закончена, что им еще предстоит победить самую темную тьму, прежде чем выйти из мира за зеркалом...
•
Прошло время; теперь мальчик-вампир поселился в Тенотчитлане, столице ацтекской империи — центре мира. Жрецы пирамиды, которые поймали его в лесу, были полудикарями: они селились в древних заброшенных храмах — как крабы-отшельники селятся в раковинах мертвых моллюсков — и совершали там тайные ритуалы. Темные и суеверные люди, они и не ведали о философии, космогонии и теологии, процветающих в просвещенной столице. Но все-таки им хватило ума понять, что они обнаружили существо, которое если и не было богом, то все-таки было достаточно близко к чему-то нездешнему, что для их разумения слишком сложно. Так что они доставили его в соседнее царство, где хотя бы была стена вокруг главного поселения. Те, в свою очередь, переправили его в город, которому подчинялись, и уже оттуда он попал во дворец Монтесумы — правителя мира.
Того в последнее время начали мучить кошмары о возвращении с востока Кецалькоатля и уничтожении вселенной в огне, и он увидел в мальчике-вампире посланца Тецкатлипоки, бога, говорящего через дымящиеся зеркала, который живет на вершине большой пирамиды в центре города. Может быть, мальчик — хотя он пока и не знает ацтекского языка — пришел помешать предсказанному разрушению мира. И да, это правда: он очень красив — красив неземной красотой, с его лунной бледностью, и ясными немигающими глазами, и черными длинными волосами, подобными шкуре пантеры. Монтесуме не раз доносили, что по ночам мальчик превращается в ягуара и пьет кровь людей. Что есть хорошо. Не нужно изобретать никаких чудес для народа, когда настоящее чудо — вот оно, под рукой.
Вот так и вышло, что мальчика поселили в храме Тецкатлипоки и стали его называть именем бога, так что ему даже не нужно выдумывать для себя новое имя. Ему не надо искать, где напиться — каждую ночь жрецы поят его свежей кровью от жертвоприношений, свершившихся за день. Он восседает на троне в зале Дымящегося Зеркала, чтобы все видели чудо: существо, которое не отражается в зеркалах. И каждый вечер Монтесума приходит в храм — четверо высокородных вельмож приносят его на носилках, — дабы пообщаться с богами через посредника-мальчика с лунной кожей.
— Мне снова приснился кошмар, Дымящееся Зеркало, — говорит он. Они одни в большом зале. Каменные стены покрыты толстенной коркой запекшейся человеческой крови. Из-за двери то и дело доносятся глухие удары — обсидиановый нож входит в плоть. Мальчик пьет кровь из кубка. В комнате дымно и сумрачно от курящихся благовоний. Повсюду — изображения богов, высеченные из камня. Они густо обмазаны кровью и посыпаны пеплом копала.
— Какой кошмар, Говорящий Первым? — спрашивает мальчик. За месяц он очень неплохо усвоил язык. — Тот же самый, что и всегда?
— Да. — Монтесума еще не стар, но как будто придавлен грузом забот, и от этого кажется старше. Его угнетают тяжелые думы. Сейчас как раз наступил тот год, предсказанный еще пятьсот лет назад, когда бог Кецалькоатль должен вернуться из-за океана в свое украденное царство. — Мне снятся большие и гордые корабли с белыми крыльями, они приплывают с востока. На них — знак Пернатого Змея. Корабли входят в Тенотчитлан, плывут по земле, как по морю. Они едят солнечный пот. Ужасные хвори поражают людей еще до прибытия Пернатого Змея. На нем — шкура из непробиваемого металла, а его слуги — наполовину люди, наполовину звери.
Мальчик, которого теперь называют именем бога Тецкатлипоки, говорит:
— Его зовут Эрнан Кортес. Он приплыл из страны Испания. Его люди хотят золота, его церковь хочет сделать вас христианами.
— Я не знаю, о чем ты говоришь, маленький бог. Когда ты вдыхаешь дым от копала, твои речи часто становятся темными и непонятными. Я так думаю, эти странные имена и бессмысленные слова, которые ты произносишь, — это некие символы.
Мальчик, который за долгие годы привык к тому, что его всегда принимают за кого-то другого, лишь улыбается бледной улыбкой и продолжает пить кровь из кубка. Сегодня это кровь молодой и прекрасной девственницы, дочери высокородного царедворца, родича самого Монтесумы.
— Ты счастливый, — говорит Монтесума. — Пройдет еще несколько месяцев, и ты отправишься к своему тезке на солнце. А я... я должен томиться здесь, на земле... и встретить конец мироздания, который преследует меня в снах.
— А почему ты не хочешь сражаться? — говорит мальчик-вампир. — Их всего-то несколько сотен. А ты, если захочешь, можешь призвать миллион. И твои воины оттеснят их обратно в море.
— Ты меня искушаешь, Дымящееся Зеркало, — говорит Монтесума. — Я знаю, ты хочешь меня испытать. Проверить, сильна ли моя решимость. Как и все боги, ты считаешь, что смертные — просто ничтожные муравьи, их можно давить, и топить, и сжигать в огне тысячами и тысячами. Но я не доставлю тебе этого удовольствия. Я позволю Пернатому Змею войти в город без боя. Это ваша война, ваша с ним. А я — всего-навсего человек. И к тому же я трус. Я не хочу вступать в битву космических сил.
— Кортес тоже человек, — говорит мальчик-вампир, хотя он уже понимает, что правда лишь укрепит Монтесуму в его иллюзиях.
— Боги часто являются нам в человеческом облике, — говорит Монтесума. — Как ты, например, Дымящееся Зеркало.
•
Огонь вырвался из защитного круга. Вертолеты пытаются спасти людей. Но улицы псевдо-Узла пустынны. Там нет никого. Лишь сожженные трупы.
•
И Петра вдруг видит сына. Он висит на лимонном дереве. Хотя это — не ее сад. И дерево тоже — не то.
Сад очень большой. Вдалеке — голубые горы. Запах лимонов — тяжелый и сладкий, как запах лимонного освежителя воздуха. Но он все-таки не заглушает запаха гнили и рвотных масс.
— Джейсон, Джейсон, — говорит Петра. Она опасается самого худшего, потому что умом она понимает, что все это уже случилось, и все же в душе продолжает надеяться... может быть, в этом повторе еще можно что-нибудь изменить... может быть, ей удастся добежать до него раньше, срезать веревку, не дать задохнуться до смерти... может быть...
К дереву прислонена лестница. К той самой ветке, на которой повесился ее сын. Где-то тихонько играет песня Тимми Валентайна. Она хватается за деревянную лестницу, не обращая внимания на занозы, впивающиеся в ладони.
— На этот раз я тебя спасу, — говорит она.
Она поднимается.
— На этот раз...
•
Огонь добрался уже до вершины горы. Сосны трещат и падают. А высоко в небе, выше облаков, выше снежных вершин, Пи-Джей и Симона Арлета швыряют друг в друга молнии и крошат скалы. Битва в самом разгаре. Два космических танца, две судьбы — одна против другой. Гремит гром. Извергаются вулканы. Долина Змеиной реки — это не просто сама по себе долина, а все долины, которые существуют в мире. Горы — это все горы, где живут боги: Олимп, Кайлас, Попокатепетль, Килауеа.
Битва в самом разгаре. В круге из пламени...
•
Эйнджел стоит на вершине холма в Аппалачах, но уже за зеркальной гранью. С ним рядом — Тимми. Теперь — во плоти. Плечом к плечу. Эйнджел лишь чуточку ниже ростом своего темного "я". Своей тени. Я не хотел входить в зеркало, думает Эйнджел. Но пришлось.
— Ну вот. Наконец ты пришел, — говорит Тимми.
— Да, наверное. Но мне больше некуда было идти.
— Я знаю, — говорит Тимми Валентайн. — Так часто бывает. Сначала перед тобой открыты бесчисленные дороги, и ты можешь выбрать любую. Но постепенно выбор сужается, и в конце концов остается только одна.
— С тобой тоже так было?
— Да, — говорит Тимми Валентайн. — И теперь у нас у обоих только один путь наружу. Знаешь какой?
— Догадываюсь.
— Пойдем. — Он берет Эйнджела за руку.
«Господи, какая холодная у него рука. И держит так крепко — не вырвешься, — подумал Эйнджел. — Он ведет меня вверх по склону, туда, где редеет трава. По идее подъем должен быть трудным. Но почему-то мне так легко... как будто меня несет ветром, подняв над землей. Как странно. Как будто кровь бежит в два раза быстрее, и сердце колотится в бешеном ритме. Потому что я уже не человек. Я парю в восходящих потоках на черных кожистых крыльях... и когда Тимми опять заговаривает со мной, его голос — пронзительный визг летучей мыши. Но я понимаю, что он говорит».