С Ш – Мемуары неудачника (страница 1)

С Ш

Мемуары неудачника

Я не неудачник. Я коллекционер.

Предисловие.

Я не писатель. Я просто человек, который однажды решил рассказать историю. Историю о том, как трудно быть добрым, когда мир кричит: «Будь сильным, будь наглым, бери своё!»

Эдик Зайцев — это собирательный образ. В нём есть я, мои друзья, случайные попутчики, которых я встречал. Он постоянно падает, ошибается, верит не тем людям. Но он никогда не предаёт себя.

Эта книга — памятник всем, кто падал и вставал.

Мы с вами, Эдик и я, рады, что вы здесь.

Содержание:

Глава 1.

Гусеница по имени Надежда.

Глава 2.

Косуха не по размеру.

Глава 3.

Бой с тенью, или терапия кулаками.

Глава 4.

Искусство падать лицом в грязь и видеть в этом знаки.

Глава 5.

Тридцать свечей и одна петля.

Глава 6.

Плешь и просветление.

Глава 7.

Сороковая весна.

Эпилог.

Глава 1.

Моя первая любовь была зелёной и жила в банке.

Мне было семь лет, и я точно знал, что муравьи бросить не могут. Они сбиваются с тропы, теряются и им нужен кто-то, кто укажет путь домой.

Именно таким ребёнком я и был. А потом учительница предложила нам вырастить бабочку. С этого всё и началось.

Гусеница по имени Надежда.

Наш герой, Эдик Зайцев, в семь лет был существом удивительной душевной организации. Если другие мальчишки во дворе швырялись песком и играли в войнушку, Эдик сидел на корточках у муравейника и наблюдал. Он давал муравьям имена и очень переживал, если кто-то сбивался с тропы, унося хвоинку не в ту сторону.

Конечно, он любил природу. До дрожи, до слёз. Его комната была заставлена банками с ветками и камнями, а на подоконнике лежала энциклопедия «Флора и фауна средней полосы», зачитанная до дыр.

Эксперимент

Всё началось в конце мая. На уроке «Окружающего мира» учительница, добрая и рассеянная Антонина Павловна, предложила эксперимент:

— Дети, давайте вырастим бабочку! Каждый принесёт свою гусеницу, и мы будем наблюдать за чудом превращения.

Класс загудел. Большинство детей восприняли это как повод посоревноваться, чья гусеница толще. Но Эдик замер. Его сердце забилось часто-часто. Чудо. Он будет причастен к чуду.

Весь вечер он ползал по кустам смородины на бабушкиной даче. Он искал особенную гусеницу. Не просто зелёную и пушистую, а такую, которая захочет с ним дружить.

Наконец, на ветке крыжовника он увидел её: изумрудную, с крошечными жёлтыми точками, похожими на звёзды. Она деловито жевала лист.

Эдик затаил дыхание.

— Привет, — прошептал он. — Я Эдик. Я буду о тебе заботиться. Хочешь, назову тебя Надеждой? Потому что ты станешь прекрасной бабочкой. Это моя надежда.

Гусеница, конечно, ничего не ответила, но дёрнула головой как-то очень осмысленно. Эдик принял это за согласие.

Идеальный дом

Он соорудил для Надежды идеальный дом в трёхлитровой банке: слой свежих листьев, веточка для лазания, марля с дырочками, чтобы она дышала. Он даже положил маленькую пробку от бутылки с водой — вдруг гусеница захочет пить. Банку он обклеил цветной бумагой и написал фломастером: «Дом Надежды. Просьба не шуметь!»

Первые дни всё шло идеально. Надежда активно ела и росла. Эдик носил банку с собой по квартире, читал ей вслух энциклопедию и защищал от любопытного кота Барсика.

Но его мнительность, его проклятая доброта, начала свою подрывную работу. Ночью он думал, что Надежде одиноко. Что в банке ей тесно и страшно. Что он, Эдик, — не заботливый друг, а тюремщик.

— Мам, — спросил он как-то утром, глядя, как Надежда вяло ползёт по ветке. — А вдруг ей грустно? Вдруг у неё там, на кусте, была семья? Или друзья-гусеницы? А я её похитил...

Мама, женщина практичная, вздохнула:

— Эдик, это гусеница. У неё нет семьи. У неё есть инстинкты. Не выдумывай.

Но Эдик выдумывал. Он видел в Надежде не насекомое, а личность. Ему казалось, что она смотрит на него с укором своими крошечными чёрными глазками. «За что ты меня заточил, Эдик?» — будто спрашивала она.

Побег

Развязка наступила в пятницу. Антонина Павловна сказала, что в понедельник они устроят «День Гусениц» — выставку с рассказами. И тут Эдика накрыло волной стыда и паники.

Он представил, как другие дети будут хвастаться: «Моя толще!», «А моя уже почти окуклилась!». А он будет стоять с банкой, в которой сидит пленница по имени Надежда, которую он украл у природы. Это казалось ему чудовищным. Это было шоу, цирк, а не чудо.

В воскресенье вечером, когда мама ушла в магазин, Эдик принял Решение. Он вышел на балкон с банкой в руках. Сердце колотилось, как птица.

Он открыл крышку.

— Прости меня, Надежда, — прошептал он, чувствуя, как слёзы щиплют глаза. — Я не имею права держать тебя здесь. Лети... То есть, ползи. Будь свободной. И стань самой красивой бабочкой. Я буду помнить тебя всегда. Обещаю.

Он аккуратно положил веточку с гусеницей на перила балкона. Надежда, почуяв свежий воздух, замерла на секунду, а потом деловито поползла прочь. Она скрылась в зарослях дикого винограда, оплетавшего балкон.

Эдик вздохнул с облегчением и... ужасом. Завтра в школу. Без гусеницы. Эксперимент провален. Антонина Павловна будет разочарована.

Способная гусеница

Утром в понедельник он плёлся в школу, как на казнь. В ранце вместо банки с Надеждой лежала только тяжесть его доброго поступка.

В классе уже кипела жизнь. Парты были уставлены банками, коробками, контейнерами. Гусеницы всех мастей и размеров шевелились, жевали, спали.

— Эдик, а где твоя? — спросила Антонина Павловна, поправляя очки.

Класс затих. Эдик встал, красный, как свёкла. Его мнительность дорисовывала картину: все смеются, учительница качает головой, ставят двойку, а Надежда на балконе, одинокая и брошенная.

— Она... — голос дрогнул. — Она улетела.

— Как это «улетела»? — удивилась учительница. — Она же ещё не бабочка!

— Она... она была очень способная, — честно соврал Эдик, и это была его первая в жизни ложь во спасение. — Она окуклилась ночью, а утром я увидел только пустой кокон. И бабочку на окне. Я открыл и выпустил. Она была... лимонница. Кажется. Или капустница. Очень красивая. Она помахала мне крылом.

В классе повисла тишина. Кто-то хихикнул, кто-то ахнул. Антонина Павловна внимательно посмотрела на Эдика. Она видела его насквозь — эту чистую, мнимую, добрую душу, неспособную на зло, но способную на красивую выдумку, чтобы никого не расстроить.