С. Малиновски – На рубеже веков (страница 2)

– У тебя волосы темнеют, дубина! – пояснила Катька. – И глаза тоже!

Я растерялся, не понимая, шутят они или нет. Глядя на мою озадаченную физиономию, дядя Юра снизошел до объяснений:

– Похоже, наны начали перестраивать твою внешность, чтобы не тратить лишнюю энергию на защиту кожи и глаз. Так что, думаю, лет через десять-пятнадцать мы будем иметь кареглазого блондина…

– А может, голубоглазого! – возразила Катька.

– Возможно… – согласился дядя Юра.

– Ни фига себе! – только и смог выдавить я, краем глаза уловив изумление, нарисовавшееся на лице Ермоленко…

К концу дня мои злоключения не закончились, поскольку я стал невероятно популярной персоной среди заинтересованных ученых. Причем каждого из них интересовали анализы, отобранные собственноручно. В конце концов, не выдержав, я сбежал, но, к сожалению, недалеко, а всего-навсего домой, где меня и отыскала Катерина. Выглядела она решительно, хотя и несколько виновато.

Меня ее переживания совершенно не интересовали, и я немедленно набросился на нее с упреками:

– Ты хоть понимаешь, что натворила?! Зачем всем раззвонила?! Что, сама не могла изучать? Они же меня на запчасти разберут!

– Не разберут! – успокоила она. – Я уже договорилась, все будут пользоваться теми материалами, которые успели взять сегодня, и моими исследованиями.

Я зашипел так, что она отпрыгнула и, умильно поглядывая на меня, затараторила:

– Ну что ты, Ванечка! Ну больше ничего не будет! Может, только еще пару раз пальчик уколем, но ведь все заживет!

– И что, я должен этому обрадоваться?

Поняв, что гроза миновала, она прижалась ко мне и добавила:

– Ну, еще, пожалуй, в Лондон или Париж съездим – на симпозиум.

– Что?!

– А ты как хотел? Думаешь, альбиносы каждый день нормальными людьми становятся?! И вообще, ты радоваться должен, что можешь внести свой вклад в науку. А ты вместо этого ноешь!

Но я решил обидеться всерьез и, мрачно надувшись, отвернулся. Катька, повздыхав, удалилась на кухню, но даже запах любимого пирога с мясом не заставил меня сменить гнев на милость. И тогда она пустила в ход тяжелую артиллерию: поставила на компьютерный стол блюдо, притащила кофейник и демонстративно взяла очередную папку с записками отца. Такого коварства я не ожидал. Пришлось перебираться из кресла на стул. Обиды уже не было.

…После смерти Александра II нас отстранили от двора. Не скажу, что сильно огорчился – двадцать пять лет, отданных службе государю (причем непосредственно ему), не лучший способ прожить жизнь. Оставалось только завершить некоторые формальности: ведь так или иначе, а я был майором Преображенского полка, и теперь подошло время уйти в отставку.

В канцелярии молодой поручик, выдавая документы, пожалел меня:

– Что ж вы так, ваше высокоблагородие, за столько лет при государе не воспользовались случаем? Иные помоложе вас генеральские чины имеют…

Я пропустил это замечание мимо ушей и, забрав бумаги, удалился. Дома я с любопытством ознакомился с ними и с удивлением обнаружил, что по возрасту вышел в чистую отставку. Пару минут я пытался осмыслить это открытие – как же я не заметил пролетевших лет? Потом подошел к зеркалу и внимательно всмотрелся в свое отражение. Похоже, с осады Севастополя я совершенно не изменился, во всяком случае внешне.

Неожиданно накатила странная пустота. Как бы ни ворчал я по поводу службы и обязанностей при дворе, но они стали частью моей жизни, и другого я не знал – вся сознательная жизнь прошла в казарме. Теперь же я был абсолютно свободен и совершенно не представлял себе, куда эту свободу девать.

Неожиданно вспомнился Кошка. Петр Маркович, вольный как ветер, бороздил океаны на своей любимой «Катти Сарк» и никакими сложными материями не озадачивался. Погрузившись в глубокую задумчивость, я невольно позавидовал старому товарищу и принялся прикидывать свои возможности.

В самый разгар моего самоедства в комнату вошел отец, взял стул и сел напротив меня.

– Ну что, Петя, чем думаешь заняться?

Это было сказано настолько просто, что я невольно устыдился – действительно, что это я переживаю? В мире множество достойных занятий, а времени у меня, чтобы их освоить, более чем достаточно. Сяду, например, роман сочинять – говорят, что многие этим недурно зарабатывают. Взять, к примеру, господина Дюма или того же Достоевского.

– Только не это! – отозвался на мои мысли отец. – Для того чтобы писать как Федор Михайлович, надобно талант иметь и вовсе не обязательно вести беспорядочный образ жизни.

– Так я же еще не пробовал, – возразил я.

– И не пробуй. Наше дело – служить и воевать. А вот что тебе не помешает, так это поучиться. Поэтому вот твой новый паспорт и отправляйся в университет, там господин Менделеев ведет курс химии, да и другие науки лишними не будут. Я уже договорился.

Вот таким образом я попал на курсы Менделеева.

Все мои товарищи по вампирскому цеху, несмотря на удаление от двора, из Петербурга уезжать не собирались, да государь и не требовал этого. Ложе повезло гораздо меньше. Их в ультимативной форме попросили удалиться за пределы России, а все масонские организации были запрещены и ликвидированы. Я не мог не восхититься решительностью нового императора, хотя, зная наших оппонентов, нужно было всерьез опасаться за жизнь и здоровье Александра III. Во всем же остальном дела шли не очень-то на пользу России – движение страны вперед было полностью остановлено. По словам самого Александра, «приморожено»! Все политические реформы замерли, только экономике было позволено развиваться своим чередом.

Курс у господина Менделеева длился три месяца. Несмотря на столь короткое время знакомства, мы с ним успели хорошо сойтись. Он даже познакомил меня со своими друзьями, среди которых были господа Сеченов и Боткин.

Надобно сказать, что с профессором Боткиным я встречался и раньше, но дружны мы не были, хотя оба состояли при покойном императоре. Господина же Сеченова я до этого вообще не знал.

– Смотрю я на вас, Петр Львович, – сказал как-то Боткин, – и думаю, доводилось мне вас видеть и у господина Пирогова в Севастополе, и у государя на службе почти двадцать пять лет, а вы все такой же, совершенно не меняетесь. Честно говоря, рядом с вами чувствую себя просто ущербным…

Мне оставалось только улыбаться в ответ. Боткин-то прекрасно знал, кто я, спасибо, хоть не сдал профессору Сеченову на опыты: тот бы по косточкам разобрал совершеннейшим образом – любознательный господин. Интересно, знает ли обо всем господин Менделеев? Но если он и был осведомлен, то никоим образом не давал этого понять.

Компания, в которую он меня ввел, была весьма доброжелательна, но при всей легкости отношений чувствовал я себя в их обществе несколько неуютно.

– Что это вы такой напряженный, Петр Львович? – во время одной из встреч поинтересовался Боткин. – Вы, похоже, никак не можете прийти в себя после смерти государя. Вам бы хоть чуть-чуть расслабиться, что ли.

– Как?

– О! Очень просто! Сегодня вечером милости прошу ко мне, на Галерную. Пулечку[1], надеюсь, вы писать умеете?

– Обижаете, Сергей Петрович! – Пулечку я писать умел и считал, что играю весьма недурственно, о чем и сообщил собеседнику.

– Вот и великолепно! Водочку вы тоже употребляете?

Водки я не пил давно, поэтому немного смутился, но ответил утвердительно.

– Совсем хорошо! А чтобы вам не идти с пустыми руками, купите коробочку сигар. На ваш вкус. – С этими словами он откланялся.

Оставшись с Менделеевым наедине, я растерянно посмотрел на него.

– Приходите, Петр Львович, – подтвердил Дмитрий Иванович, – не пожалеете. Сергей Петрович знает, что делает.

Пулечку писали долго и со вкусом. Стол зеленого сукна был зачерчен мелом, висты и все остальное каждый писал себе сам. Играли не на интерес, а по гривеннику[2] за вист. Мелочь, конечно, но азарту добавляет. Студенты, говорят, по копейке играют, а то и по полушке[3], а потом дерутся смертным боем да на дуэли друг друга вызывают.

Боткину сегодня не везло. Возможно, потому, что он о чем-то непрестанно думал и не следил за игрой. В то время как остальные партнеры то и дело перебрасывались едкими шутками относительно карт и жизни, профессор сидел безразличный и безучастный. Наконец Дмитрий Иванович не выдержал:

– Вы бы, Сергей Петрович, с таким настроением лучше играть не садились. А ежели карта не идет, так не обижайтесь – карта не лошадь, к утру повезет.

– Извините, Дмитрий Иванович, – ответил Боткин, – наверное, вы правы. Мне лучше уйти.

– Нет, нет, батенька, так не пойдет! Взялись за карты – так играйте. И курите больше, противник от этого дуреет.

– Подождите, Дмитрий Иванович, – вмешался Сеченов. – Сергей Петрович, у вас какие-то неприятности?

– Помилуйте, какие там неприятности. Это у господина Павлова беда с супругой. Как их первенец скончался, так она в себя прийти не может. А тут он еще и перестарался, решил ее физически укрепить и загонял чуть не до смерти. А я теперь голову ломаю: как ей помочь?

Сеченов усмехнулся, глядя в карты:

– Так вы лечение обдумываете? Полноте, сударь, вы уже все решили, так что извольте не отвлекаться от игры.

После этих слов игра пошла, а к утру Сергею Петровичу действительно повезло, и мы дружно отдали ему по рублю.

В тот же день, ближе к вечеру, я заехал к Боткину, уж очень мне хотелось посмотреть, как он будет лечить супругу господина Павлова.