С. Малиновски – На рубеже веков (страница 11)

– Господа, прошу, называйте меня просто Рамон.

По довольной улыбке Аскольда я понял, что фамилия и титул настоящие, только вот их владелец не очень любит себе о них напоминать.

– Где здесь можно нанять экипаж? Или вы на своем? – поинтересовался отец.

– Конечно, – ответил Аскольд, – но предлагаю, если вы не против, совершить прогулку. А вещи отправим экипажем.

Так как в поезде мы вдоволь насиделись, то предложение было принято с удовольствием. Прогулка заняла не более часа. За это время я понял, что Милан импонирует мне больше, чем Париж. Город был строг и не вычурен, местные палаццо поражали своей изысканной красотой. А магазинов, ресторанов и пассажей было не меньше, чем в столице Франции. Мне все нравилось, и я с удовольствием осматривался, невольно сравнивая город с виденными мной ранее европейскими столицами. Рамон только молча посмеивался. Наконец мы добрались до гостиницы, в которой собирались остановиться.

Подойдя к огромному зданию в четыре этажа и осмотрев его невыразительный фасад, я почувствовал себя разочарованным. Обычная каменная коробка с редкими балкончиками, после вычурности Парижа и помпезности Вены это не впечатляло, а прочитав название, я не удержался от стона:

– Ну почему в центре каждого города стоит «Гранд отель»?

Вопрос был чисто риторическим, и ответа я не получил. Вещи наши уже прибыли и ожидали в номере. Внутри отель разительно отличался от внешнего вида. Я был вынужден признать, что вкус у хозяев имелся. Но долго рассматривать великолепный холл мне не дали. Проводив нас до апартаментов, Аскольд с Рамоном удалились, сообщив, что ждут через час в ресторане, чтобы после ужина посетить театр…

В «Ла Скала» был аншлаг, пели великий Анджело Мазини и великолепная Амадея Мей Джоваиде. Сегодня они выступали только для своих, но каким-то образом о концерте узнали люди, и зал оказался полон. Выйдя на сцену, Анджело слегка поморщился, обнаружив столпотворение, но возражать не стал и запел. Голос его, вначале тихий, становился все громче и наконец заполнил весь зал. Публика затаила дыхание, я же ждал, когда маэстро возьмет столь высокую ноту, что музыканты просто перестанут играть. Такое я уже неоднократно слышал в Петербурге. Но в этот раз, казалось, Анджело не намерен импровизировать. Вот из-за кулис показалась Амадея, и Мазини, умолкнув, отступил на шаг, освобождая ей место. Дивный голос молодой женщины взлетел под самые своды, и я только восхищенно вздохнул, целиком отдаваясь волшебству музыки.

Четыре часа пролетели совершенно незаметно. Под конец они запели дуэтом, и тут началось. Голоса их взвились, как птицы в поднебесье, трепеща и переплетаясь. Оркестр замолчал, зрители замерли, а я уловил мысли музыкантов: «Мазини это начал – пусть сам и выкручивается». Анджело же и не думал останавливаться, его партнерша не отставала. Вот уже ее голос взлетел до немыслимой высоты и более всего напоминал звук флейты, его голос вторил ей скрипичным альтом, а через мгновение уже звучал как виолончель – диапазон его был воистину огромен. Но все хорошее когда-нибудь кончается, наступившая внезапно тишина оглушала. Несколько секунд зал ошеломленно молчал и вдруг взорвался овациями. Казалось, стены сейчас рухнут, но певцы поклонились публике только один раз, и как ни старались зрители (особенно люди), бархатный занавес больше не поднялся, и зал постепенно начал пустеть.

Кроме нас, к Мазини никого более не пустили, я несколько удивился такому повороту, но не стал задавать лишних вопросов, а направился за учителем и Аскольдом к артистической уборной, которую Анджело и Амадея делили на двоих. Голоса мы услышали, не дойдя до двери добрых десять шагов, а мысленную бурю я уловил еще в зале.

– Ты все-таки намерена ехать? Вот скажи, что ты хочешь там увидеть? Мало тебе, что столько лет просидела в Южной Америке? И что ты там нашла? Грязных португальцев или дикую смесь испанцев с индейцами!

– Опять ревнуешь, – устало заметил женский голос.

– К кому?! – Мазини не сдерживался. – К этим смертным букашкам?! Не смеши меня! – И добавил уже в нашу сторону: – Входите, нечего в коридоре топтаться.

Мы с Рамоном слегка замялись, в то время как старшие, не обращая на нас внимания, открыли дверь. С интересом осмотрев нас и лукаво усмехнувшись, Амадея спросила:

– Это и есть твои неотесанные русские, которыми ты меня пугаешь?

Мазини замялся, но из всей компании русским был только я, о чем немедленно и сообщил. Отец с Аскольдом даже несколько обиделись, они-то давно не разделяли себя с Россией. Мазини окончательно смутился, а полковник добавил:

– Неотесанных русских, сударыня, лучше всего искать по ресторанам где-нибудь в Риме или Париже, в Петербурге же таковых крайне мало. К тому же этот ревнивец и сам много лет прожил на берегах Невы, так что бояться вам нечего.

Мазини хотел возмутиться, но его прервал Аскольд, предложив не портить никому настроение, а вместо этого отметить успешное выступление. Все как-то сразу успокоились. Неведомо откуда появилось серебряное ведерко со льдом, в котором стояли две бутылки шампанского. Госпожа Амадея, улыбаясь, поставила на маленький столик бокалы, и тугая струя, пенясь и пузырясь, пролилась в них. Когда мы выпили, выяснилось, что ругаться никто и не собирался, но уж очень господин Мазини не хотел отпускать любимую так далеко, особенно если учесть, что она только что прибыла из Америки, а он не мог сейчас сопровождать ее.

Ближе к полуночи наши учителя и гостеприимные хозяева, сказавшись, что у них назначена какая-то важная встреча, отправили меня с Рамоном погулять.

– Можешь отдохнуть, – сказал отец, – или, если не устал, займитесь чем-нибудь.

– Рамон, покажи господину Ермолову город, – добавил Аскольд, – тем более что Петр Львович здесь впервые.

Рамон сердито сверкнул глазами, но ничего не сказал, а я понял, что гордый испанский гранд не очень доволен ролью гида, и с трудом скрыл усмешку. Помнится, еще совсем недавно, лет десять назад, я тоже бывал в таких ситуациях.

К моему изумлению, Рамон уловил мои мысли (пусть не все, но часть из них) и явно расслабился. Я не смог скрыть удивления, поскольку уже давно привык считать свой ментальный дар уникальным. К тому же – а как же блок?

Аскольд с отцом расхохотались.

– Не гордитесь силой, Петр Львович, – сквозь смех посоветовал Аскольд, – найдется кто-то сильнее вас, вы такой не единственный!

Мне осталось только извиниться, и мы ушли.

Наставники покинули театр почти одновременно с нами. Судя по их репликам, они направлялись в замок Сфорца. Мы же пошли в галерею Виктора Эммануэля II, где и засели в небольшом ресторанчике…

В Милане у меня, в отличие от отца, который был непрерывно занят, дел не нашлось, таким образом, я почти на месяц оказался предоставлен сам себе. Если бы не Рамон, то хоть в спячку ложись, но этот мальчишка был неумеренно любознателен и совал свой орлиный нос во все, что привлекало его внимание, так что скучать мне не приходилось. Я постоянно вытаскивал его из щекотливых ситуаций, а при его южном темпераменте таковые случались невероятно часто.

Особенно нравились Рамону скачки. Он не пропускал ни одного серьезного заезда, но участвовал в них не как зритель, а как жокей. Больше всего он любил летние скачки в Сиене.

– Представляешь, Петя, огромная площадь, Пьяцца-дель-Кампо, – восторженно блестя глазами, рассказывал он мне, – больше всего она напоминает воронку. Зрители стоят в центре, а мы скачем по кругу! Это не передать словами!

Глядя на него, я не мог не поверить. Скажу больше, Рамон и меня посадил на лошадь, чтобы я мог насладиться сказочным ощущением скорости, и очень удивился, не обнаружив ожидаемого восторга. Мне пришлось объяснить, что я испытал все прелести бешеного галопа в Балканскую кампанию, когда параллельно пришлось наслаждаться еще и боем. После этого разговора Рамон проникся ко мне небывалым уважением, а также начал испытывать зависть к моему богатому прошлому. Я только покачал головой. Показывать, что такое настоящая война, смысла не было – их на его век хватит, успеет насмотреться.

За время вынужденного сидения в Милане я успел сродниться с Рамоном, но все дела были улажены, и, распрощавшись с друзьями, мы с отцом отправились в Венецию…

О Венеция, сказочный город! Город свободной торговли, любви и романтики. Сколько стихов и песен было сложено о нем, сколько художников пытались запечатлеть эту ускользающую красоту и солнечные блики, дробящиеся о волны моря и мрамор дворцов! Надо ли говорить, с каким нетерпением я ожидал встречи с этой сказкой?

Однако сомнения начали закрадываться в мою душу еще на подъезде. Когда же поезд покинул материк, въезжая на гигантскую дамбу, соединяющую город с берегом, мне показалось, что мы погружаемся в преддверие холодного скандинавского ада (кажется, он называется Хель). Непроницаемый туман, как овсяный кисель, окутывал все вокруг, у меня создалось впечатление, что поезд даже замедлил ход, с невероятным усилием проталкиваясь сквозь эту жижу. Казалось, колеса вязнут и буксуют, возникало полное ощущение, что мы стоим на месте, а всепроникающий туман разъедает стены и стекла, проникая в вагон. Коснись его – и растворишься в небытии серой мглы. С каждой минутой дышать становилось все трудней, а ощущение липкой сырости усиливалось. Когда же путешествие, наконец, окончилось, у меня создалось стойкое впечатление, что я как минимум пару раз окунулся в болото. Поеживаясь от неприятной влажности одежды, липнувшей к телу, я поспешил за учителем, радуясь, что здесь мы только до вечера.