С. Денисов – Бых. Вторая часть (страница 17)

– Значит, никаких сюрпризов?

– Согласованные митинги, прокламации. Броневики в город вводить пока не планируем.

Хайруллин подался вперед, чтобы быть ближе к лицу Магаса.

– Не бросай ребят на баррикады.

Магас смотрел на него, не теряя дружелюбного выражения. Однако в глазах его был заметен дьявольский задор.

– А разве не чудесно? Двадцатилетние гвардейцы подопрут баррикады с одной стороны, а двадцатилетние революционеры – с другой. Это просто приятельская потасовка! Эх, Рамиль! После сорока у тебя нет никаких идей. Единственное, что остается после тридцати, – вычеркивать написанное и сжигать лишние документы. За что же ты хочешь наказать неравнодушную молодежь? Позволю процитировать себя: «Идите к молодежи, господа! Вот одно единственное, всеспасающее средство. Иначе, ей-богу, вы опоздаете и останетесь без живого дела. Идите к молодежи!» Неплохо?

– Это написал не ты. Хочешь процитирую дальше?

Магас подал восхищенно-нетерпеливый жест.

– Обязательно начинайте учиться на деле: не бойтесь пробных нападений. Они могут, конечно, выродиться в крайность, но это беда завтрашнего дня. Десятки жертв окупятся с лихвой тем, что дадут сотни опытных борцов.

Восторженный облик Магаса слишком явно отслаивался от лица, уже знавшего морщины.

– Наверное, ты был последним на свете коммунистом, способным с ходу цитировать Ленина. Неужели ты вовсе ни во что теперь не веришь?

– Я решил верить в закон.

Ответ снова развеселил Магаса.

– Закон – это такая же форма, а уж у нашего закона даже погоны видны. Часто подчинение ему – признак безответственности. В нем нет ничего святого, чтобы в него верить. По статье за экстремизм можно посадить всю нашу молодежь. Кто в шестнадцать лет не собирался бороться с левиафаном? Старики отчаянно защищаются от неминуемого забвения… Вот, позволь, процитирую; я как раз искал материал для статьи. «Распространение словесное, письменное или печатное идей, которые, не являясь подстрекательством к бунту в вышеозначенном смысле, подвергают сомнению верховную власть или вызывают неуважение к государю или его престолу, наказуемо лишением всех прав состояния и каторжными работами на время от четырех до двенадцати лет». Далее: «За составление и распространение письменных или печатных сочинений и за произнесение публично речей, в коих, хотя и без прямого и явного возбуждения к восстанию против Верховной Власти, усиливаются оспоривать или подвергать сомнению неприкосновенность прав ее, или же дерзостно порицать установленный законами образ правления, виновные в том подвергаются: лишению всех прав состояния и ссылке в каторжную работу на заводах на время от четырех до шести лет».

Хайруллин затруднился вспомнить источник; Леру бы сюда, с ней все было понятнее.

– Соборное уложение 1845 года, – подсказал Магас. – Ничего не напоминает?

– Напоминает.

– А ведь двести лет прошло! Президент – гарант справедливости закона, то есть субъект заинтересованный. Да и нам ли не знать, сколько обиженного, упрямого – словом, человеческого – в решениях якобы беспристрастной фигуры? Но раз так, то не передать ли право решать, какой закон справедлив, а какой – нет, каждому гражданину? В конце концов, так это и происходит: человек подчиняется закону не потому, что верит в него как в нерушимую догму, а потому, что в нем постоянно работают весы: риск стать парией против возможности получить желаемое и заявить – я право имею! Законопослушность – частный случай теории игр.

– По-твоему, мы бы тут же вцепились друг другу в глотки, не одари нас Господь первым юристом?

– Я говорю не о гуманизме, который, вопреки названию, знают даже животные. Речь об обществе, а ему нужно что-то попрочнее, чем зеркальные нейроны, чья эффективность теряется на расстоянии прицела.

– Сделать обиженное, упрямое – словом, человеческое – основой правосудия? Анархистов не зря упрекают в недальновидности.

– Анархиста можно упрекнуть в дальнозоркости, но никак не в недальновидности: будущее человека мы видим гораздо яснее, чем прочие. Человек сам себе должен быть обвинителем, адвокатом и судом.

– Знаешь, что потребуется дальше? Какая-нибудь система, чтобы обеспечить реализацию такого правосудия. Что-то вертится на языке.

– Рамиль! Неужели ты думаешь, что любой казуистический довод, пришедший в голову государеву человеку, не пришел прежде в голову анархиста? Чтобы разобрать государство, нужно хорошенько изучить его составные части! О, теоретики построили много конструкций в попытках описать справедливое общество, но все равно в итоге неизбежно возвращаются если не мыслью, то делом к сторожам. И все же я считаю своим полным моральным правом и даже обязанностью игнорировать государство. Я не могу верить ему, пока в нем возможен закон, по которому меня мобилизуют убивать другого человека. Ты знаешь, что Олдос Хаксли отказался присягать США, потому что текст клятвы требует носить оружие во имя страны? Неглупый был человек. Тебе закон нравится, потому что он понятен и прост, его можно нацепить, как шоры. Анархия же требует ответственности за себя и других, а ты от этого отказался. Ты еще не забыл Кропоткина?

– Да. Ничего там не сходится.

– Ну-ну, не спеши с выводами. Все это важно как этап, стрела, пущенная от гражданина к сверхгражданину. Я сейчас пишу эссе, которое может быть тебе любопытно; кое-что у нас уже цитируют. Исходная мысль, если выразиться вульгарно, такова: при капитализме тебя имеет корпорация, при социализме – государство. В нормальном социализме и капитализме есть смазка – суд. Но нигде нет способа в принципе спасти свою невинность. Отсюда по необходимости следует, что способ кроется в отказе и от государства, и от капитала, но пока жизнеспособную формацию такого рода не изобрели. Вот что я думаю, если кратко: наши левые братья и сестры, сами, будучи идеалистами, постоянно недооценивают любовь человека к материальным плодам своего труда. Все эти перераспределения средств производства и благ вызывают у страны несварение. Отнимать и делить нужно не вещи, а исключительно политическую власть.

– Ты изобрел выборы?

– Никаких выборов. К черту инструменты капитала и популистов! Видишь чью-то власть? Забирай половину!..

Дверь открылась. Хайруллин, не оборачиваясь, знал, кто это – и обернулся скорее. Он называл сестру Магаса «земляничной девчонкой» из-за мелких черт лица. Соответствующим был запах; возможно, подобранный когда-то для него. Этот аромат вернулся к нему через безвоздушное пространство. Глаза, круглые и крупные, как смоква, подобные цветом золотому самородку. Из-под красной косынки – морионовые кудри. Дарина вспыхнула – так огонь пробегает по промасленному листу – и дверь захлопнулась, вернув Хайруллина в тесноту.

– Ты ей нравился, – флегматично отметил Магас.

Хайруллин молчал. Ему хотелось думать, что Дарина осталась той же семнадцатилетней девчонкой, желавшей – о, пламенное сердце! – революционной борьбы и, разумеется, любившей (или пытавшейся) фильмы Жан-Люка Годара. Всегда странно было говорить с ней о том, с кем переспал Гершен, уяснять, почему нужно обязательно было купить Varvara, а не Maldini, и видеть плачущей после полемики, от которой она сама же и требовала больше жестокости; ох, дурак, почему же ты все понял напрямую? И ведь сорок, женат, а растерян, будто подросток… Хайруллин заметил, что Дарина стала грубее и злее. И он, конечно, был немало виноват в этом.

– Ах, Рамиль, тебе нужно было сделать все с точностью до наоборот! – жалея его, воскликнул Магас. – Тебе нужно было внедриться, а не стать ими, быть единственным живым среди солдат Урфина Джюса. Изменить их изнутри. Помочь этим чурбакам дать побеги…

– Я открою тебе секрет: половина этих ублюдков, отращивающих сало, чтобы запихнуть под него больше денег, – это внедренные агенты светлых сил. Но они вошли в царство мрака, и свет больше не достигает их. Они забыли разговоры, которые вели за бутылкой водки на убогих кухнях. Они познали комфорт, и их нищета не устояла. Революционер должен быть голодным. Сытые революционеры случаются, но их съедают первыми.

Хайруллин замолчал, освеженный и дрожащий.

– Все-таки я разбередил тебя, – удовлетворенно откликнулся Магас. – Узнаю Рамиля, который умел снимать форму. А ведь ты нам помогал, – к голосу его подступила горечь. – Мы тебе доверились.

– Доверились сотруднику охранки. Глупо. Я не хотел, чтобы все так вышло. Но мне дали прямой приказ.

– Как будто это кого-то оправдывает.

– Как будто я оправдываюсь. А ты оправдываешься? – Хайруллин позволил себе немного обиды; за то, что Магас все еще был здесь и все еще во что-то верил, хотя оба были свидетелями одного и того же цинизма. – Ты ведь был очень полезным информатором.

– Аркада, – многозначительно произнес Магас. – Все ваши деньги пошли на революционную борьбу.

Хайруллин так и не мог понять: то ли Магас абсолютно беспринципен, то ли безжалостно принципиален.

– ФСБ на тебя выходила?

– Нет. Видимо, я пока не дорос.

– Так и не спеши стать взрослым. Поможешь чем-нибудь?

– Если тебе дадут прямой приказ, что меня спасет?

– Вот и не доводи до прямого приказа.

От расчетливого вида Магаса, который шел ему как похоть – роже старика, Хайруллина передернуло.

– Восторженного шмуля на трибуне видел? Умный парень, но в качестве товарища – идиот, троцкист и истеричка. Он много внес в кассу, имея богатого папу. Но иссяк; он нам больше не нужен. Хочешь, целую операцию сварганим? Дадим ему факел и ведро масла. Задержите экстремистскую ячейку, готовившую поджог… ну не знаю, управы. Лишний раз с префектом расцелуешься. А от остальных пусть отведут взгляд.