С. Денисов – Бых. Первая часть (страница 10)

– Ну что, Георгий, как допрашивать будешь? – спросил Хайруллин. – Чему тебя наставники учили?

– Сначала расспрошу обо всех несущественных обстоятельствах, не компрометирующих ни его, ни брата. Пусть поддакивает. Потом, как расслабится, прямо задам вопрос о нападении. «В какой момент твой брат ударил потерпевшего?» Он начнет юлить. Послушаю его, поймаю на лжи, пройдусь по фактам. Дескать, мне же все известно.

– Он будет настаивать на том, что знать не знает ни о каком нападении, – возразил Эдуард. – Да, были там с братом, натоптали, но никого не видели, вот и выясняйте, что там после нашего ухода случилось.

– Я не буду упоминать следы, – парировал Гоша. – Пусть сначала постоит на том, что их там вовсе не было. Что брат дома был, а он сам – у девушки. А я – кадры с камер…

– Ответит, что мимо шли и свернули в другую сторону, – возразил Хайруллин.

– Потом – данные о геолокации.

– Да сбой обычный, – отмахнулся Эдуард. – Редко, что ли, бывает? Сидишь дома, а тебя у соседки показывают. Нельзя такому верить!

– Вот тогда и про следы поговорим, – заключил Гоша, чувствуя, что расколол допрашиваемого. – Когда заколеблется – надавлю. Скажу, что доказательств достаточно, брат все равно сядет, а ты еще как соучастник по полной получишь.

Хайруллин и Эдуард переглянулись с тем умиленным выражением на лицах, с которым они иногда обсуждали своих детей.

– Все ты правильно, Гоша, говоришь, – одобрительно произнес Эдуард. – Но тут судьба его брата на кону. Замкнется – и ничего ты больше не вытянешь. Начинай, как планировал. А потом спроси: «В какой момент ты ударил потерпевшего?»

– Так не он же ударил, – растерялся Гоша.

– Не тупи. Его брат тебе ночью рассказал, кто виноват. И все факты, которые ты знаешь, ты именно от него узнал. А откуда бы еще? Смотри: он младше, в шараге у него все лучше, чем у старшего, и после нападения он к девушке пошел, а не с друзьями бухать и траву курить. Ему совсем в тюрьму не хочется.

– А если нам от него еще что-то понадобится? Или расчет не оправдается, но он теперь будет знать: мы ему врем?

– Ты ему врешь, – поправил Хайруллин. Гоша оскорбленно вскинулся. – Тогда в следующий раз другой человек будет допрос вести. Или можем спокойно настаивать на том, что брат его оговорил. Врем не врем, а доверие между ними подточится, нам это на пользу. Что тебе не нравится?

– То, что я перед ним подлец получаюсь.

– А тебе не плевать? – хохотнул Эдуард. – Ты надел эту форму – теперь ты подонок в глазах большинства людей, с которыми тебе предстоит общаться.

В вотчине Хайруллина в форму охотно влезали двое: он сам и Гоша. Насупленный молодой оперативник смотрелся придавленным в казенной, словно отвердевшей на нем одежде. Старшие товарищи наблюдали за Гошей, которому никак не удавалось вывернуть себя для ожидаемой роли. Эдуард вздохнул.

– А ты думал сохранить рыцарский ореол? Твоя задача – установить истину, но для этого нужно состязаться с лжецами.

Что-то сгибалось в Гоше, а он сопротивлялся: не желавший, не узнававший себя другого. Если поддастся, то кто же это был вчера, давал зароки, точно знал, как должно, кто виноват, а кого простить, чертил отсюда всю дальнейшую судьбу?

– Это все постановка, неправда, чушь, – вдруг зашептал Хайруллин. Могло почудиться, что его лицо стало испуганным, – и он дал отчаянный совет, прежде чем скрыться в пучине. – Притворяйся.

Его лицо изменилось на глазах, как пересобранное оригами, по-другому, вновь тускло отражающее свет. Гоша и Эдуард не поняли его приступ; а не поняв, забыли через секунду.

– Ладно, – неуверенно согласился Гоша. – Так М. как свидетель будет проходить или как соучастник?

– Это надо с прокурором обсуждать, – сдержанно ответил Хайруллин. – В качестве соучастника грабежа он бы годился, но в итоге-то разбой случился – я думаю, об этом они с братом не договаривались. За несообщение о преступлении мы его не привлечем: он близкий родственник. Если сам лишнего не наговорит, то ничего мы ему не пришьем.

– Гоша… – склонился к воспитаннику Эдуард с новыми вводными.

– Да погоди. Я бы его отпустил. Мать одна останется, если обоих посадим – сгинет.

– Ничего себе! – поразился Эдуард. – Видимо, мне кого-то надо зарезать, что ты мне однажды посочувствовал!

Не то чтобы Хайруллину важно было объясниться с Эдуардом, но это было незаполненное место между ними, и снова формальности требовали внести запись не своим почерком, а печатными буквами.

– Ты закон о полиции читал? Каково ее назначение? – спросил Хайруллин. Эдуард сделал вид, что не хочет отвечать. – Гоша?

– Полиция предназначена для защиты жизни, здоровья, прав и свобод граждан.

– Какая-то бессмыслица, учитывая, что мы как раз помогаем граждан закрывать, – пробормотал Эдуард.

– Мы орган не карательный, – безучастно разъяснял Хайруллин, и Эдуард с интересом вспоминал забытые вещи. – У меня приказа карать нет. А защищать – есть. Знал я одного военврача… – Он, как отлаженный механизм, переключился на другую тему с отрегулированной интонацией. – Если к нему на стол в сознании попадали, он всегда спрашивал: «Сколько тебе отсечь?»

– Ха! – понравилось Эдуарду. – В профессиональном юморе хирурги нам фору дадут.

– Только он не шутил. Так он серьезно это спрашивал, что каждый замирал в страхе. Сколько от тебя можно отсечь, чтобы ты не пожалел, что с этого стола слез? Чтобы тот, кого ты помнишь – здоровый, красивый, дышащий жизнью – не остался на этом столе, а сполз какой-то оковалок? Солдаты – молодые ребята, многие ж стреляются, став инвалидами. Многовато отсекли. Мы здесь тоже наложили жгут, а теперь решаем: сколько отсечь? Возьмем лишку – сами семью погубим.

– А может, это им стоило об этом подумать, прежде чем людей на наших улицах резать? – сделался раздраженным Эдуард.

– Тот, кто резал, сядет. Считаем ли мы его брата опасным? Ты, Георгий, что думаешь?

– Нельзя мать без обоих сыновей оставлять, – не промедлив, откликнулся Гоша.

– А если через год он уже сам кого-то зарежет? – взыскательно смотрел ему в глаза Хайруллин. – Теперь уж напрочь. Все равно его отпустить?

Упрямый взгляд Гоши настоял на прежнем ответе.

– Иди, – кивнул Хайруллин Гоше. – Добивайся свидетельства против брата и закругляйся.

Едва дверь за Гошей закрылась, как прилетело сообщение о выезде следственно-оперативной группы на новый вызов: с одного из дворов исчезла дорогая машина.

– Угон, – поделился Хайруллин с Эдуардом. – «Арбу» последнюю увели.

«Арбой» прозвали отечественный представительский автомобиль, на который добровольно-принудительно пересадили чиновников.

– Сколько их не было с тех пор, как мы банду Ковыля разбили?

– Почти полгода. Надо проверить, не откинулся кто недавно по этому профилю на районе. – Хайруллин сверился со временем. – Ну да, встал на работу – а машины нет. Ищи ее теперь подо Ржевом.

– Откуда угнали?

Хайруллин назвал адрес. Эдуард ненадолго замер, как бы пытаясь охватить взглядом только ему видную картину; лицо его стало вдохновенным. Хайруллин не вмешивался в процесс: Эдуарду, чьи ноги с годами завязли в земле, эти художественные порывы целили душу.

– А я тебе не сходя с места скажу, кто это организовал. Заключим пари?

– Кто?

– Какая ты скучная личность, Рамиль, даже мертвым похороны не украсишь, – разочаровался Эдуард. Хайруллин терпеливо ждал. – Газизов.

Газизов был одним из приближенных Ковыля – единственным, причастность которого к преступной деятельности доказать не удалось. В банде он был своего рода атташе и встречался с представителями щепетильных заказчиков. И хотя на его физиономию указало сразу несколько свидетелей, ушлый тип вывернулся из объятий правосудия: никто не смог вспомнить из разговоров с ним компрометирующие детали.

– Он трусоват и едва-едва хвост успел убрать, чтобы не прищемили. Думаешь, прошел у него испуг?

– Смотри – двор не охраняемый. Замки у «Арбы» дрянь. Кто-то по старой памяти обратился к Газизову, может, не зная, что Ковыля закрыли, и он не удержался: уж больно дичь легкая. Сколотил банду на одно дело. Если его уже несколько дней как нет в городе – точно он организатор.

Хайруллин отыскал номер нужного участкового.

– Полковник Хайруллин. Как обстановка? Хорошо. Хорошо. Газизова давно не видели? А, ясно. Спасибо. – Он поднял глаза на Эдуарда, не скрывая некоего скупого эквивалента восхищения. Хайруллин признавал: в профессии он не так раскован и артистичен, как Эдуард. – Неделю уже на курорте греется.

– Так аванс получил. – Эдуард посмотрел на часы. Лицо Хайруллина покривилось, выразив почти отвращение, когда он обратил внимание на дорогостоящий механизм. – Три минуты! Дело раскрыто. На премию меня подпишешь?

– Да тебя не подпишешь, так ты хуже кислого пива будешь, – услышал свой голос Хайруллин. – Часы эти не носи в отделе.

Взгляд Эдуарда ударил штыком, но остался ржавым – жалобным и жалким. Хайруллин смотрел равнодушно, и Перс засомневался, что верно воспринял фразу, что она вообще прозвучала и не он сам первым подумал об этом.

– Гоша, – сменил тему Эдуард. – Глянем, как он там?

В неудобной коробке и в неудобный час был скован вольный человек, гордости которого не замечал враждебный город; она угасала там, где камень соединяется с камнем, но помнила край, где камень соединяется с небом. М. сидел, склонив голову, и осторожно поддакивал, слушая монотонные вопросы. Рядом, как бы забытый после какого-нибудь другого события, дремал предоставленный государством адвокат. Через объектив камеры за допросом наблюдали Хайруллин и Эдуард.