Рю Мураками – В аэропорту (страница 2)

Две домохозяйки переместились от полок с журналами и косметикой к полке с гигиеническими товарами и чулочно-носочными изделиями. Между полками с журналами и полками с лапшой быстрого приготовления расположился невысокий прилавок, на котором лежали бланки для отправки курьерской почты. Рядом – терминал с телевизионным экраном. По телевизору транслируется музыкальный клип. Сверху прикреплен листок с надписью: «Вы можете скачать музыку, которая сейчас играет, прямо с терминала». Сейчас на экране – не слишком ярком, с приглушенной картинкой – выступала группа, которую я толком не знал. Смех двух домохозяек звучал громче, чем музыка. Наверняка они смеялись не по поводу пожилого мужчины. Но старик мог подумать, что смеются над ним. Мы способны сделать объектом смеха что и кого угодно. Мы можем смеяться над людьми, собаками, шимпанзе. А вот над насекомыми – вряд ли.

Парень в очках, примерно моего возраста, выглянул из-за полки со снеками. Длинноволосый, немного полноватый. Левой рукой он потянулся к шоколадным шарикам, а правой откинул волосы, падавшие на лицо. Я подумал, не буллят ли его коллеги по подработке или что-то в этом роде. По лицу человека, над которым систематически издеваются, почти всегда можно это понять. Когда я учился классе в седьмом-восьмом, у меня был одноклассник, к которому все относились как к насекомому. И я тоже к нему так относился. На перекличке в классе, когда дежурный называл по очереди все имена, ему полагалось вести себя так, будто он насекомое, – при звуке его имени все как бы слегка приседали и смотрели на пол. А дежурный в этот момент должен был топнуть ногой по полу – и тогда этот мальчик обязательно издавал стон, словно его раздавили. Но будь он в реальности насекомым, мы бы не смогли над ним так смеяться. Мы высмеивали его, потому что он превращался в насекомое по нашей воле. Когда мы смеялись над ним, он смеялся вместе с нами, будто так и надо. Но с какого-то момента у него заметно перекосило лицо. Тогда я впервые понял, что издевательства меняют внешность человека.

Наверное, у этого моего одноклассника, которого все держали за насекомое, нарушилась синхронизация между нервной системой и лицевыми мышцами. Парень, тянувшийся за шоколадными шариками, зевнул. Я стоял перед полкой с молочными напитками, старик протягивал руку за йогуртом. Дядьки в рабочей спецодежде направлялись к кассе, домохозяйки переходили к полке с гигиеническими товарами. Школьник держал в каждой руке по сэндвичу – с яичным салатом и с тунцом, пытаясь выбрать между ними. Один из работников магазина проверял ассортимент товаров на полке с закусками к алкоголю, а второй собирал одноиеновые монеты, рассыпавшиеся по прилавку у кассового аппарата.

Когда я только начал работать в студии звукозаписи, старший техник провел со мной интересный эксперимент. Он включил звукозапись, сделанную у одного из столов в китайском ресторане, и сказал:

– Пока слушаешь, попытайся представить, что там происходит.

Запись длилась секунд сорок. В первую очередь я попытался представить, сколько людей сидит за столом. Судя по голосам, их было человек шесть-восемь. Количество блюд я оценивал по звукам, с которыми палочки или ложки касались тарелок.

– Люди там, за этим столом, – сказал техник, – на самом деле выполняют невероятно сложную последовательность действий и оценочных суждений.

Если один из них – назовем его А – решил взять какое-то блюдо с вращающегося стола – допустим, кисло-сладкую свинину, – то сначала он вращает стол, чтобы блюдо оказалось перед ним, потом берет его и накладывает еду себе в тарелку. После этого он проверяет, хочет ли попробовать кисло-сладкую свинину кто-то еще – например, сидящие рядом или напротив Б и В, – и протягивает блюдо в их сторону. Одновременно он отслеживает, о чем в данный момент идет разговор, думает, может ли он в нем поучаствовать, есть ли у него что рассказать по теме. Он выжидает подходящего момента, чтобы вступить в беседу, и решает, кому именно он хочет рассказать свою историю. И все это – прежде чем откроет рот. А когда он все-таки его открывает, то это может быть либо для того, чтобы съесть кусочек свинины, либо для того, чтобы начать говорить, – его мозг уже сделал за него этот выбор. А иногда человек делает и то и другое одновременно. То есть он берет палочками кусок мяса, лука или болгарского перца, подносит ко рту, начинает жевать и одновременно заводит разговор с Б, В или Г. Жевание и глотание – это совершенно разные действия с точки зрения работы нервной системы. Также и с речью: мышцы и нервы, задействованные при вербальном общении, чтобы в том числе реагировать на слова собеседника улыбкой или задумчивым видом, совсем не те, что задействованы во время движений челюсти или работы пищевода при приеме пищи. Если вслушаться в звуки, становится очевидным: мы совершаем чрезвычайно сложные действия, почти не осознавая этого. И нынешние примитивные компьютерные технологии не позволяют создать робота, способного повторить такую сложную деятельность. Когда человек находится в сильном стрессе, то вся система воспроизводства этих привычных и слаженных физиологических действий начинает давать сбой. После сильного испуга мы иногда не можем нормально засмеяться. А в состоянии крайней тревоги у нас может перестать вырабатываться слюна, и становится трудно глотать.

Мой отец – сотрудник большого универмага на границе между Токио и Сайтамой. Он родился и вырос в туристическом районе в центральной Японии, окончил никому не известный частный университет в Токио, в родные места не вернулся – устроился работать в универмаг. Ближе к тридцати женился на самой обычной женщине, потом родились мой брат и я. Город, в котором я вырос, – типичная жилая застройка нового типа: в центре станция, рядом банк, универмаг и супермаркет, торговая улица, вдоль шоссе – залы с игровыми автоматами, филиалы сетевого фастфуда, центр по продаже подержанных машин… Комбини, куда я сейчас пришел за молоком, стоит на стыке жилых кварталов и пристанционной торговой улицы.

В детстве меня постоянно ругали, сравнивая с братом. Он был похож на отца – серьезный и старательный, хорошо учился. Еще в начальной школе начал ходить в частный образовательный центр на дополнительные занятия, но в конце концов не смог сдать вступительный экзамен в частную школу средней ступени в Токио, так что в средних и старших классах учился в местной государственной школе, а потом поступил в такой же никчемный частный университет, как и отец. Учебу он бросил уже через полгода, стал слоняться без дела. К поступлению в другой вуз не готовился, работу не искал. Где-то после двадцати у него появилась девушка на пять лет старше его. Брат перебрался к ней в квартиру в Икэбукуро, и они начали жить вместе. Но меньше чем через год расстались, и брат устроился барменом в бар неподалеку от парка Тосимаэн, где до сих пор смешивает виски с водой и раскладывает по тарелочкам арахис и снеки из риса с соевым соусом.

Я в школе вообще почти не учился. С детства часто болел, никаких особых способностей у меня не было – ни в учебе, ни в спорте, ни в чем таком. Когда в девятом классе нам в школе рекомендовали, куда поступать дальше, учитель посоветовал какую-то отстойную старшую школу, сказав мне что-то вроде: «У тебя все равно никаких перспектив, так что лучше сразу оставить все иллюзии насчет будущей жизни». Я помню, мне казалось, что это говорит не только он, а как бы все общество обращается ко мне через него. Мы с братом, считай, были ровесниками – разница всего три года. Когда я учился в старших классах, часто оставался ночевать у него в Икэбукуро. После того как брат бросил университет, он стал добрее. Тогда у него была девушка, которая работала в секс-индустрии в Суга́мо и возвращалась домой очень поздно. Мы с ним по вечерам пили пиво и разговаривали. Его любимая присказка была «меня одурачили».

– Поступив в универ, я понял, что и меня одурачили, но было уже поздно. Помню, как классе в восьмом ходил в универмаг, где работал отец, и долго смотрел, что он там делает. Он сновал между кассой и торговым залом, усаживал клиентов на диваны, включал встроенные лампы на письменных столах, открывал и закрывал створки платяных шкафов. Находясь в торговом зале, он улыбался, а когда возвращался к кассе – лицо становилось мрачным. Я тогда был еще, в сущности, ребенком и, глядя на все это, думал: «Чего вообще интересного в такой работе?»

– Один мой одноклассник из начальной школы уехал в Америку, и как-то так получилось, что летом после моего поступления в вуз[4] мы с ним встретились. Он несколько лет прожил в американском городе, известном своим национальным парком с пеликанами, – увлекся птицами, учился на факультете экологии и проходил летнюю стажировку в Новой Гвинее. Говорил, что хочет в будущем заниматься защитой фламинго в Центральной Америке. Для меня это было совершенно непонятно.

– Братишка, у тебя еще есть время найти, что тебе нужно, – сказал мне брат. – Не слушай отца, мать и учителей! Они ничего не знают. Они всю жизнь провели в четырех стенах – в универмаге, дома, в школе – и вообще без понятия о том, что происходит в остальном мире. Будешь слушать таких, как они, – станешь таким же, как я. А я уже ничего не могу. Мне всего двадцать, но у меня уже больше нет сил что-то искать. Пусть и поздно, но я хотя бы это понял. Если бы я пошел в какой-нибудь студенческий клуб – на теннис, там, или на лыжи, – если бы кое-как окончил университет и, как отец, устроился бы работать в универмаг или супермаркет – тогда уже по-настоящему все было бы кончено. И я понимаю тех, кто ушел в «Аум синрикё»[5]. Когда в тебе совсем не остается энергии – тебе просто необходимо что-то, на что можно опереться. И уже не важно, что именно. Но теперь я понял: единственная настоящая опора – это собственный, оригинальный способ мышления. Но чтобы он у тебя был, его надо выработать – надо ездить в разные места, читать книги, слушать музыку. А я не сделал ничего из этого. И начинать сейчас – уже слишком поздно. Может, конечно, я преждевременно себя хороню, но – ты ведь помнишь, как в военных фильмах бывают такие персонажи, которые, типа, понимают, что им конец? У них не остается сил, им становится дико холодно, их как бы затягивает в черную яму, и они уже знают, что сейчас умрут… Вот я тоже чувствую что-то похожее.