Рю Мураками – Монологи о наслаждении, апатии и смерти (сборник) (страница 82)

Шрифт

Это, по крайней мере, ты в состоянии сделать, да?

Это, по крайней мере,

Это, по крайней мере…»

…слова шли, усиливаясь, из самого моего чрева, словно сдавленный звук, я хочу сказать, это напоминало стон аккордеона, и я снова начала плакать, и, плача, я смотрела на учителя, и вот так, не закрывая глаз, я испытала первый в жизни оргазм, не так ли, учитель? вы вспоминали об этом? Ну конечно, вы помните об этом, вы всегда помните то, что вас устраивает, не стройте иллюзий, я была далека от того, чтобы всегда, всегда, всегда и исключительно думать о вас, напротив, постоянно, постоянно, постоянно я забывала о вас, просто я не могла вам прямо сказать об этом, в течение двух с половиной лет, что я жила с вами, во мне много чего накопилось, но я не проводила с вами все время, вы звали меня, когда вам это было удобно, словно свою собаку: «Эй, пошла! идем на охоту!», но вот что единственно верно, так это то, что высвистывали вы меня мастерски, я очень хорошо помню, как я впервые увидела вас, я хорошо запомнила, как я в первый раз вошла в эту комнату на прослушивание, в ней было что-то странное: аура? «ки»? энергия? Не важно, как это называется, но оно там присутствовало, интересно, не от вашего ли взгляда там установилась такая атмосфера, в соседней комнате, где меня заставили ждать, я почувствовала, как начала расти моя ненависть, размалеванные красавицы в броских нарядах, вид из окна на Токио, походивший на сад в банке, диваны и кресла с вышитыми логотипами отеля, изогнутый полированный термос, в котором отражалось мое искаженное лицо, я должна была ненавидеть все это, иначе бы умерла прямо в этой комнате, моя семья не из бедных, но я никогда не сталкивалась с этим миром, в котором вы, кажется, провели всю свою жизнь, девяносто пять процентов людей не имеют даже представления об этом мире, и поэтому я должна была ненавидеть все, что могло находиться в той комнате, я решила покончить с собой, и ваш взгляд чувствовался даже за стенкой; в своем резюме я указала, что мне исполнился двадцать один год, когда на самом деле мне было двадцать четыре, два или три года до этого я работала в агентстве недвижимости, так вот, тогда тоже были смотрины, и девушки были приглашены в один из первоклассных токийских отелей, чтобы из всех них выбрать трех наиболее красивых, я оказалась среди этих трех; работа в агентстве не требовала никаких способностей: требовалось только сопровождать босса в ресторан, в бар, там я играла роль модного аксессуара и не более того, никаких тебе убеждений взглядом, никаких обменов важной информацией, у меня не было повода для ненависти, я должна была просто стоять там, как идиотка, впрочем, теперь, даже после того, как я сделалась вашей карманной собачкой, временами я вспоминаю те смотрины, сравниваю, и мне думается, что тогда, по крайней мере, передо мной стояли реальные цели, ведь для того чтобы добиться чего-то значительного, требуется желание, это требует каких-то затрат и связано с риском, а так как у торговца недвижимостью желание полностью зависит от наличия денег, а деньги непосредственно не предполагают удовольствия, размеры этого желания должны быть огромными – вот что я думаю по этому поводу; итак, я сидела в этой комнате, и когда меня вызвали, у меня ладони были уже влажными от пота, я старалась держать себя в руках, но это плохо получалось, в комнате было множество народу, стояла видеокамера и такой огромный стеклянный стол, которого я еще никогда не видела, а вас я заметила лишь краем глаза, я видела вас в течение двух десятых секунды, а потом я уж не смотрела ни на кого, и желание заполнило всю комнату, вернее, было два желания: ваше и мое, все остальные люди были не в счет, я больше никогда не испытывала такого животного чувства к другому человеку, как в тот раз, до сих пор я была подобна явлению растительного царства, у растений не бывает оргазма, по правде говоря, это было в первый раз, но не всегда получается так, как хотелось бы, вы тогда не сказали главного, а я подумала, что не понравилась вам, в комнате для ожидания другие девушки болтали, что вы сказали кому-то из них, что она красавица, у кого-то оценили некоторые фигуры танца, арабески и адажио, но вот про меня вы ничего-то и не сказали, я была убеждена, что провалилась, да у кого угодно могла появиться подобная мысль, не так ли? В те времена я работала в небольшом агентстве по подбору артистов, которое приглашало меня покривляться на приватные встречи политиков, а мой договор с агентством недвижимости к тому моменту уже был расторгнут, так что единственная постоянная работа у меня была три раза в неделю в баре фламенко; неделю спустя после того прослушивания трое мужчин в костюмах и при галстуках пришли в агентство, директор принял их очень услужливо, а потом объявил мне, что я должна покинуть его агентство, что я перехожу в другое, все это он сообщил чрезвычайно вежливым тоном, я поняла, что он продал меня, позже он позвонил и добавил, что за меня ему дали что-то около трех с половиной миллионов иен, он заклинал меня никому не рассказывать об этом и не звонить больше ему, и что он сам тоже больше никогда не позвонит мне, а потом, в ближайший вечер, меня пригласили в бар, где играл немецкий пианист, он исполнял джаз в какой-то механистической манере, я промучилась два часа, решая, что бы мне надеть, я выбрала свое красное платье, самое короткое, еще полтора часа я выщипывала у себя волоски, за ушами и под мышками я умастилась духами от «Герлен», а их оставалось на самом донышке, потом я быстро наложила легкий макияж и наконец вышла, но в баре мне сначала пришлось пообщаться с одним влиятельным бизнесменом и прослушать его усыпляющую лекцию об условиях и задачах производства, в конце концов он ушел и подошли вы, на вас был летний костюм из очень легкой ткани, галстук цвета индиго с розоватыми прожилками, вид у вас был крайне усталый, вы были плохо выбриты, под глазами мешки – впервые я видела плохо выбритого человека в шикарном костюме и галстуке, вы поздоровались со мной и, глядя на пианиста, присели на диван, пробормотав сквозь зубы: «Почему бы ему не исполнить что-нибудь из Билла Эванса, ведь в остальном немцы полные ничтожества», и в течение минут пятнадцати мы с вами говорили о джазе, рассуждали об Эрике Долфи, Майлзе Дэвисе, Альберте Эйлере, Сан Ра, потом мы направились в ресторан, я не помню, находился он в том же здании, где и бар, или нет, когда вы впервые дали мне попробовать экстази, вы сказали, что это медицинский препарат, разработанный в Швейцарии для страдающих аутизмом, он позволяет снять внутренние запреты и делает поведение человека более искренним: «А вам не хотелось бы искренне рассказать мне о чем-нибудь?», и я вам сказала, что солгала относительно моего возраста и что я совсем забыла, где находится ресторан; он и вправду оказался очень маленьким, немного старомодным, официант и посетители говорили тихими голосами, голоса сливались в один, и их невозможно было различить – совсем как ветер в распустившихся листочках вишневого дерева, после того как опали цветы; в начале мая я стала ощущать у себя сексуальное настроение, для меня это означает, что моя ненависть рассеивается; меня глубоко и больно задели ваши слова после первой нашей встречи, я не знала, что происходит, и тут вы заявили: «Рейко, то чувство, о котором ты говорила, я уверен, что это ненависть», для меня это было подобно открытию, что маленький пушистый зверек, которого я выхаживала, оказался, к примеру, злобной лаской: «Я допускаю, пускай будет ненависть, но вы скажите, отчего такая штука могла зародиться во мне?»

«Тебе пришлось отказаться от чего-то, когда ты была совсем маленькой, и с этого момента в тебе начала расти ненависть, я не хочу знать, из-за чего именно, но ты оставила попытки как-то воздействовать на окружающий мир, ты потеряла самоуважение и стала копить ненависть, которая развивалась одновременно в двух направлениях: против тебя самой и против всего остального мира, но это была всего лишь точка отсчета». «Это чувство изначально было недифференцированным, я не знаю, когда оно стало оформляться, но я ничего не могла поделать, когда мой отец напивался, он изменялся до неузнаваемости, я была старшей дочерью в семье и он меня очень любил, но вечером, когда он напивался, он становился совершенно невыносимым, я пыталась вступиться за мать и младшего брата, но отец пьяный сильно отличался от отца трезвого, и с этим ничего нельзя было поделать, мы с матерью решили относиться к этому, как относились бы к сильному дождю, снежной буре или тайфуну, не это ли и обусловило мой отказ от каких-либо дальнейших попыток? Когда вы сказали, что это ненависть, я вспомнила комнату, где я дожидалась очереди на прослушивание, и ресторан, где я увидела вас вторично, глядя по сторонам, слушая, что творилось вокруг, я думала о том, как все это прекрасно, а мгновение спустя я решила, что все равно ничего не могу с этим поделать, но тем не менее я не ушла, когда люди перестали обращать на вас внимание; в принципе ненависть испытывают к тому, кто сделал возможными ваши отношения с людьми; тот, кто способен на сильную и постоянную ненависть, уходит или же выказывает агрессию, мечет громы и молнии, он будет стараться разрушить эти отношения»; я же, ненавидя, ничего не могу сделать, моя ненависть остается статичной, четко разделенной на два направления: не против моих отношений с людьми, а против места и против меня самой, она больше не развивается, она остается такой же, поэтому-то я смирилась и стала терпеть, а для этого мне постоянно что-то требуется, и это что-то я называю красотой, я нуждаюсь в чем-то прекрасном, способном заморозить мою ненависть, но это же глупо, ибо красоты не существует, ну, быть может, только лишь в воображении, а так она может существовать исключительно при наличии угрозы ее разрушения, как только она приходит в состояние стабильности, красота исчезает, а я, как только нахожу что-нибудь действительно прекрасное, инстинктивно стараюсь сохранить его нетронутым, «законсервировать», тогда как учитель жил в состоянии непрекращающейся опасности, главным образом из-за того, что он вводил неизвестные элементы в наши с ним отношения: музыкальная комедия, эта женщина, звавшаяся Кейко Катаока, множество других, наркотики, садомазохистский секс, музыка стран Восточной Европы, цыганская, кубинская, бразильская, путешествия ради смены места – все, что только могло прийти ему в голову, но у него было еще что-то, чего я никогда не понимала, у меня все еще остается сомнение, что было для этого человека, называвшего себя Язаки и которого я зову учителем, важнее всего? Была ли это я или же все то, что он привносил в наши отношения? Лично я думаю, что вряд ли моя персона представляла для него такую великую ценность – да и могла ли я даже думать об этом при такой заниженной самооценке; а может быть, оба аспекта были ему одинаково важны, как один, так и второй, но тот, кто отказался от активного вмешательства в жизнь, нуждается в четком разграничении между этой самой жизнью и собой; Кейко Катаока, даже когда она, развратно причмокивая, облизывала мою грудь, неистово меня ненавидела, думаю, это была не ревность, она сказала мне, что ненавидит, и я ее тоже ненавидела, не из-за того, что она была больше меня или лучше танцевала, а потому, что она не отказывалась от своей активной позиции; в ресторане нам подавали закуски, суп, еда буквально таяла на языке и ласкала желудок, мы пили вино и «Арманьяк», но я не могу припомнить, о чем мы говорили с Язаки, сам же он говорил прямо, без обиняков: «Я частенько наведываюсь сюда нажраться, но прихожу сюда обязательно с девушками покрасивее тебя», – вот так он издевался надо мной в течение всего обеда; в действительности я еще спрашиваю себя, почему же я спала с Язаки, ведь физически он не удовлетворял меня… полагаю, что я еще до этого была уже развращена его словами, его взгляд был не такой, как у других мужчин, это был всеобъемлющий взгляд, я не знала никого, чей взгляд мог бы так различаться в зависимости от того, смотрит ли на вас человек или же не обращает никакого внимания, когда он игнорировал меня, я чувствовала себя такой ничтожной и отчаявшейся, вот например, когда мы ездили в Мадрид, мы остановились в «Плазе», и на следующее утро после бурно проведенной ночи, наркотиков и секса, проснувшись, я не застала его в постели, он стоял на террасе и смотрел на улицу, а я даже не смогла спросить его: «Что же ты делаешь?» – как же мне не сомневаться в себе! А каково это было для Кейко? Даже теперь я все еще думаю об этом, а когда мы закончили обед, Язаки дал мне денег на такси и я вернулась домой, в те времена я снимала дешевую комнату в Иойодзи, я поднялась по железной лестнице, вынула ключ, толкнула дверь ногой, сбросила туфли и бросилась в сортир блевать, у меня было такое ощущение, будто омар и грибы под соусом, и вся прочая пища находились не в желудке, а где-то в легких, меня рвало, и я вновь видела глаза Язаки, я долго блевала, упрекая себя за то, что настолько закомплексована, что теперь должна выблевать только что принятую пищу, создавалось впечатление, что я не забуду до гробовой доски эту блевотину, что два часа назад я была не в ресторане, а брала в рот у мужика, державшего меня за волосы, я беспрерывно спускала воду и вдруг почувствовала, что мне хочется трахаться, я плакала, но в то же время меня изнутри словно обжигало что-то, я хотела, чтобы кто-нибудь порезал мне задницу ножом, я уверяла себя, что это все из-за вина и коньяка, но передо мной вдруг возникли глаза Язаки, дура, говорил он, я проглотил обиду, видишь, я совсем раздет, дура, – он хохотал мне в лицо, ты ничтожество, повторял он, словно припев, своим низким голосом, этот рефрен я слышу и сейчас, и я начала мастурбировать, не прекращая блевать, я думала, что он смотрит на меня, да, он смотрел! чтобы привлечь его взгляд, я была готова убить любого, не знаю, что там с Кейко, но выбрана оказалась именно я,

81 82 83 84 Вперед