Рю Мураками – Мисо-суп (страница 8)

— Кенжи, а ты что, занимался бейсболом? — как-то невесело спросил Фрэнк.

— Ага. Занимался, — радостно ответил я и тут же подумал, что у Фрэнка, наверное, было очень тяжелое детство, все трудности которого я, как японец, совершенно не в состоянии понять. Очень многие в Америке разводятся — почти пятьдесят процентов браков кончаются разводом. Об этом часто пишут в японских еженедельниках. Но, даже прочитав такую статью в журнале, все равно очень трудно представить себе, что это такое на самом деле. Чаще всего просто подумаешь про себя: «Вот это да» и быстро об этом забудешь.

До этого я работал в общей сложности с парой сотен американцев. Надо сказать, что среди моих клиентов было немало таких, которые при расставании — после двух вечеров, проведенных вместе со мной, — изрядно выпив, вдруг начинали рассказывать о своем детстве. В основном это были те, кому не удалось найти подходящую партнершу.

Один из моих клиентов, например, рассказал мне такое: «Отец так и не вернулся. Прошел год, и на Рождество у нас в доме появился незнакомый мужчина. Мама сказала, что теперь он будет моим папой. Мне тогда было шесть лет, так что меня просто поставили перед фактом, и мне не оставалось ничего, как принять этот факт. А через два-три года, когда я более-менее привык к новому папе, он взял и поколотил меня. Мы жили тогда в Северной Каролине, и в нашем городе было заведено не стричь газоны и даже не ходить по ним до мая месяца, чтобы трава росла лучше. А новый муж мамы — коммивояжер с Западного побережья — понятно, об этом не знал. Он каждый день с невозмутимым видом прогуливался по газону перед нашим домом и почти полностью истоптал его. А этот газон был гордостью моего папы. Я не стерпел и закричал на маминого мужа, чтобы он перестал. Но он даже не обратил на меня внимания и продолжал топтаться по газону. Тогда я назвал его ужасным словом — я уже был в таком возрасте, когда дети знают всякие ругательства… И он избил меня. Так что мне снова пришлось привыкать к нему. И прошло несколько лет, пока я смог его заново признать…»

Американцы, изливающие душу, с болью произносят слова «признать» и «принять». А слово «терпение» они вообще в своей речи не используют. «Терпение» — это в некотором роде японское слово. После таких рассказов я всегда радуюсь, что родился японцем. Мне кажется, что одиночество американцев и одиночество японцев — переживания совсем разного свойства. У первых одиночество — это необходимость прилагать усилия для того, чтобы приспособиться к новой ситуации, принять новую реальность. Для вторых — нечто от тебя не зависящее, что нужно просто перетерпеть. Разница налицо. Я не уверен, что смог бы справиться с американским одиночеством.

«Наверное, и у Фрэнка была похожая история. Может, он сначала жил в семье, где были только мальчики, а потом — в семье, где были только девочки…» — неожиданно подумал я.

— Я бейсболом в школе занимался. Был защитником второй базы. Дружил с шорт-стопом[17]. У меня, как и полагалось защитнику второй базы, были сильные плечи, и у дружка моего, шорт-стопа, плечи тоже были ничего себе. Мы с ним часто тренировались вместе. Отрабатывали двойную игру[18]. Для нас вообще в то время двойная игра была самым важным в бейсболе. Отыграв этот маневр, мы ходили гордые, как победители, даже если наша команда терпела поражение, — сказал я Фрэнку и спросил:

— А ты на какой базе играл?

Но именно в этот момент шоу закончилось, и из динамиков, висевших под потолком, раздалось:

— Дорогие клиенты, извините, что мы заставили вас ждать. Пожалуйста, проходите в кабинки. Пожалуйста, проходите в кабинки.

— Ну что же, Кенжи. Наша очередь. Вперед! — сказал Фрэнк и поднялся с диванчика.

Я тоже встал и направился к кабинкам. Чувствовал я себя при этом отвратительно, я никак не мог понять, чего этот человек от меня хочет. Что за ерунда?! Только что он так возбужденно говорил о бейсболе, но стоило мне сказать, что я тоже занимался бейсболом, как он сразу же теряет к этой теме всякий интерес.

Хоть Фрэнк и сказал мне, что ему невтерпеж потрахаться, — когда он заходил в свою кабинку, что-то не было заметно, чтобы он сильно радовался. И возбужденным он тоже не выглядел. Скорее, вид у него был скучающий и даже немного удрученный.

Я зашел в тесную комнатушку — настолько тесную, что у человека, страдающего клаустрофобией, вполне мог случиться припадок — и уселся на табуретку. Кроме табуретки и коробки с салфетками, в кабинке ничего не было.

«Странный какой-то чувак», — пробурчал я себе под нос.

Шоу должно было вот-вот начаться. Полукруглая сцена занимала от силы шесть квадратных метров — половину всей комнаты. Вторая половина была разрезана на маленькие секторы-кабинки. В передней стенке каждой кабинки было небольшое полупрозрачное оконце. С внешней стороны на стене помещалась маленькая лампочка, которая загоралась, если в кабинке кто-то находился. Благодаря этим лампочкам девушка-танцовщица знала, сколько у нее клиентов и в каких именно кабинках.

Раздались первые аккорды, замигала дешевая — дешевле некуда — светомузыка. Дверь в правом углу сцены открылась, и на сцену вышла невысокая худенькая женщина. В качестве музыкального сопровождения на этот раз звучала композиция Майкла Джексона. На женщине был легкий халатик.

— Извините за беспокойство. Вас интересуют особые услуги? — Дверь приоткрылась, и в кабинку заглянула девушка. Я обернулся на ее голос. Увидев мое лицо, она сказала:

— А, это ты, Кенжи. Чего ты здесь делаешь?

Раньше, примерно полгода назад, она работала в шоу-баре на Роппонги. Я даже помнил ее имя — Асами.

— Асами, ты, что ли? — спросил я.

— Здесь меня зовут Тихоня, — улыбнулась она в ответ.

— Слушай, — сказал я Тихоне, — у меня будет к тебе одна маленькая просьба. Тут через три кабинки сидит один иностранец. Он собирается заказать ваши «особые услуги».

Девушка, которую на Роппонги звали Асами, а здесь Тихоней, услышав слово «иностранец», неприязненно поморщилась. Что поделаешь — в большинстве заведений такого типа иностранцы не пользуются популярностью.

— Ты не пойми меня неправильно. Я вовсе не прошу, чтобы ты его обслуживала. Мне только нужно знать, сколько у него спермы будет — много или мало.

— Это еще зачем? У вас соревнование, что ли?

— Никакое не соревнование. Просто мне очень нужно это знать. Если ты мне поможешь, я тебя в яки-нику свожу. Идет?

— Ладно, — сказала Тихоня и вышла, прикрыв за собой дверь моей кабинки. Когда она работала на Роппонги, я несколько раз специально заказывал ее для своих клиентов. Порядочные проститутки о таких вещах никогда не забывают.

В газете писали, что убитая школьница перед смертью была изнасилована. Если предположить, что это Фрэнк вчера ее изнасиловал, то сегодня, когда он кончит, у него почти не должно быть спермы. Хотя, вполне возможно, что никакой связи между Фрэнком и этой школьницей не существует. Может быть, я и вправду чересчур мнительный и впечатлительный, как говорит Джун. Только не надо думать, будто я окончательно решил, что Фрэнк убийца. Просто за два года работы сопровождающим у меня развилась своего рода профессиональная интуиция, и она говорит мне, что доверять этому человеку нельзя.

Все мы иногда врем. Но если человек врет день изо дня, не переставая, то в какой-то момент он и сам уже не может отличить свою ложь от правды. Я знаю несколько таких людей и всегда обхожу их стороной. От них одни проблемы. Вообще-то, я считаю их самыми опасными людьми в мире.

Худышка на сцене скинула халатик и принялась крутить бедрами. Профессионализмом здесь и не пахло — обычная молодая проститутка, в ее движениях не было и намека на сексуальность. Выглядело это все смешно и немного грустно, но никто и не ждал, что в таком месте и за такие деньги ему обеспечат качественный стриптиз. Девушка прижималась по очереди к каждому глазку. Оставаясь в таком положении около тридцати секунд, она мяла свою грудь, давая возможность заглянуть к ней в лифчик, потом томным движением засовывала пальчик себе в трусики, ну а затем наступала очередь особых услуг.

Косметики на девушке почти никакой не было. Сквозь бледную кожу — на лице, на ногах — просвечивали голубые змейки вен. Я смотрел на эти голубые змейки, особенно заметные в отблесках цветомузыки, и думал о жестокости всего происходящего…

Тихоня приоткрыла дверь и заглянула в кабинку.

— Ну как? — шепотом спросил я.

Сильный запах духов моментально наполнил узкую комнатенку. Тихоня поставила на пол пластиковую корзинку. В корзинке лежало влажное полотенце и использованный кондом. На Тихоне теперь было надето что-то вроде пеньюара, расшитого бисером, и вид у нее был такой, будто она прямо сейчас отправится искать синюю птицу счастья.

— Ты ведь про гайджина из пятой кабинки спрашиваешь?

В комнате было темно, свет из открытой двери бил мне в глаза, так что я не видел ее лица, но, судя по голосу, Тихоня была чем-то озабочена.

— А что, он отказался?

— Нет, не отказался. — Тихоня покачала головой.

— Тогда в чем дело? Что-то случилось?

— Ага. Он почти сразу же сказал, что ему хватит.

— Значит, он не кончил.

— Ну, не то чтобы…

— А член у него большой?

— Средний у него член, но дело не в этом. Он с таким лицом сидел, пока я ему дрочила… Никогда еще я таких лиц не видела. И сам член на ощупь был какой-то отвратительный…