Рут Ренделл – Волк на заклание. Отель «Гранд Вавилон» (страница 20)

— Давайте лучше пройдем ко мне в кабинет.

Все так же молча Нобби Кларк осторожно снял себя с опасного сиденья. Берден без труда видел его макушку. Остаток его волос напоминал пучки растрепанных перьев или листьев на большой, неудачно выросшей брюкве.

Не расположенный больше тратить время впустую, Берден произнес:

— Ну, выкладывайте. Что у вас там? — Ответом ему была только легкая дрожь, охватившая горообразные плечи Нобби.

— А вы не хотите дверь закрыть? — спросила Руби. Свет в кабинете был ярче, и Берден увидел в ее лице опустошенность. — Покажите это ему, мистер Кларк.

Маленький ювелир колебался.

— Послушайте, мистер Берден, — произнес он свои первые за все время слова. — Вы и я… меж нами не было никаких неприятностей уже очень давно, ведь я не вру? Должно быть, лет семь или восемь.

— Шесть, — решительно уточнил Берден. — В следующем месяце будет как раз шесть лет со дня окончания вашей недолгой отсидки по делу с часами.

— Именно тогда я вышел, — подтвердил Нобби.

— Я не понимаю, зачем все это. — Руби села, собираясь с духом. — Я не понимаю, зачем вы стараетесь принизить ею. Я пришла сюда по собственной доброй воле…

— Заткнись, — рявкнул на нее Берден. — Ты думаешь, я не понимаю, что происходит? Твой дружок тебя подставил, и ты хочешь сдать его. Отправляешься в эту крысиную нору в Сьюингбери и спрашиваешь Нобби, что Обезьяна Мэтьюз принес ему в четверг. Принизить! Да будь он ниже травы, мы все равно о него споткнемся! — Берден перевел дух. — Никакого духа сотрудничества здесь и в помине нет, одна злоба. Конечно, Кларк пришел сюда с тобой, ведь ты сказала, что мы держим Обезьяну в камере. Теперь договаривай остальное, но избавь меня от всхлипов и вздохов.

— Нобби хочет убедиться, что ему не грозят неприятности, — проговорила Руби слезливо. — Он не мог знать. И я как могла знать? Я оставила Джорджа в четверг на пару часов одного — зарабатывала ему на красивую жизнь… — Возможно, Руби вспомнила предупреждение Бердена насчет всхлипов, поскольку заговорила спокойнее: — Наверно, он нашел это под одним из моих кресел.

— Нашел что?

Большая рука Руби нырнула в бесформенный карман, и на стол Вердена лег тяжелый блестящий предмет.

— Это чудо совершенства, мистер Берден, мы отдаем вам. Золото высокой пробы и рука мастера.

Это была зажигалка из мерцающего красноватого золота, размерами близкая к коробке спичек, только тоньше; по ее боковым граням был выполнен тонкий рисунок, изображавший виноградные грозди и листья. Берден перевернул зажигалку и поджал губы. На основании красовалась надпись: «Энн, светочу моей жизни».

На физиономии Нобби образовалась большая щель, словно кожица брюквы не выдержала давления избыточной мякоти изнутри и лопнула, — Нобби улыбался до ушей.

— В четверг это было, утром, мистер Берден. — Нобби раскинул в стороны руки, они дрожали. — «Приделай этой штуковине ноги», — говорит мне Обезьяна. — «А где ты ее взял?» — говорю я, помня о его репутации. — «Не все то золото, что блестит», — добавляю я…

— Не будь это золотом, — ядовито заметил Берден, — оно могло бы и дальше блестеть, до скончания века для каждого из вас.

Нобби пристально посмотрел на Вердена.

— «Моя престарелая тетушка оставила ее мне на память, — говорит он, — тетушка Энн». — «Веселая, должно быть, старушонка, — говорю я. — Оставляет тебе коробку для сигар и такую классную пороховницу». — Но это я шутил, мистер Берден. Мне в голову не пришло, что зажигалка может интересовать полицию. Ее не было в списке пропавших и разыскиваемых вещей. — Щель на его лице снова разъехалась, но на сей раз не так сильно. — Я дал ему за нее двадцатку.

— Не болтай. Я не маразматик, а ты не филантроп. — Берден снова вспомнил женщину с драгоценностями. — Ты дал ему десятку, — сказал он с презрением.

Нобби Кларк не отрицал:

— Так и так мои потери, мистер Берден. Ни двадцатки, ни десятки на деревьях не растут. Вам это пригодится? Неприятностей не будет, мистер Берден?

— Дуй отсюда, — устало проговорил Берден.

Нобби вышел. Он казался меньше ростом, чем обычно, но шагал, явно довольный жизнью. Едва Нобби скрылся за дверью, Руби обхватила руками свою рыжую голову.

— Ну вот и все — дело сделано, — сказала она. — Бог ты мой, подумать не могла, что заложу Джорджа.

— Труден лишь первый шаг. Потом привыкаешь.

— Вы жестокий человек. С каждым днем все больше походите на своего шефа.

Берден не обиделся.

— Ты тоже можешь идти, — сказал он. — Так и быть, я забуду о другом деле. Жаль тратить на тебя общественные деньги и время. Но впредь ограничься уборкой домов. — Он усмехнулся, хорошее настроение почти вернулось к нему. — Ты ведь гений по части разгребания чужой грязи.

— Вы не разрешите мне повидать Джорджа?

— Нет, не искушай судьбу.

— Не сомневалась, что вы не разрешите, — вздохнула она. — Я хотела сказать ему, что сожалею. — У Руби было некрасивое, старое, чересчур сильно накрашенное лицо. — Я люблю его, — выговорила она, и в голосе ее звучала страшная усталость. — Я люблю его двадцать лет. Не думаю, что вы сможете понять это. Вы и другие — для вас это непристойная шутка, так ведь?

— Спокойной ночи, Руби, — сказал Берден. — Мне нужно кое-чем заняться.

Вексфорд справился бы лучше. Он бы нашел ироничные, жесткие и одновременно сочувственные слова. Руби права. Он, Берден, никогда не мог и не хотел этого понимать. Для него такая любовь была закрытой книгой, порнографией в духе лавчонки Гровера.

Через некоторое время Берден спустился вниз проведать Обезьяну Мэтьюза.

— Тебе пора обзавестись зажигалкой, Обезьяна, — начал Берден, смотря сквозь пелену дыма на горку обгорелых спичек.

— Я их не больно люблю, мистер Берден.

— Даже красивые золотые не по тебе? Может, ты предпочитаешь десять фунтов? — Он раскрыл ладонь — зажигалка лежала на ней — и поднес ее поближе к голой электрической лампочке. — Присвоение чужой собственности, — сказал он. — Какое падение!

— Полагаю, нет смысла спрашивать, как вы узнали?

— Никакого.

— Руби не могла продать меня.

Берден мгновение колебался. Руби сказала, что он становится похожим на Вексфорда, и это звучало для него как комплимент. Может быть, не только жесткости старшего инспектора он мог бы поучиться. Он с негодованием воззрился на Обезьяну:

— Руби? Я удивляюсь на тебя.

— Нет, я и не подумал на нее. Забудьте мои слова. Она не то, что эта старая вошь Нобби Кларк. Вот он собственную бабушку продаст за понюшку табаку.

Смирившись, Обезьяна неторопливо зажег новую сигарету. — Сколько мне впаяют?

Фары Дрейтон выключил. Он поставил машину на прогалине в плотном строю высоких темных елей и сосен, из которых хорошо делать корабельные мачты и флагштоки. Стволы деревьев казались серыми, даже их правильные очертания становились неразличимыми в нескольких шагах от опушки. А дальше не было ни ночи, ни дня — только темный лабиринт.

Дрейтон держал девушку в объятиях и чувствовал, как стучит ее сердце. Этот стук был в лесу единственным звуком. Их поцелуй был слеп и бесконечен, и Дрейтону казалось, что уже наступила ночь. Открыв глаза, он с удивлением увидел, что все еще сумерки.

— Пройдемся, — сказал он, беря ее за руки. Теперь им было хорошо. Все получилось замечательно. Однако вместо торжества он чувствовал ранее не знакомый ему смутный страх. Страх этот не имел ничего общего с боязнью физического или психологического срыва — нет, это был страх или предчувствие чего-то, что нарушит привычную жизнь и, возможно, разрушит его самого. До сих пор любовные приключения Дрейтона были мимолетными, иногда веселыми, всегда легкими. Чувства, которые он испытывал к женщинам, на которых держался его интерес к ним, нисколько не напоминали ощущений, пережитых им только что, ни по силе, ни по пряности. Дрейтона захватило, закружило нечто новое и пугающее. Пожалуй, такое случилось с ним в первый раз, и ничто в его прежней жизни не подготовило его к этому первому разу.

— Как в другой стране, — сказала она.

Так оно и было. Земля, не нанесенная на карты, чужая, с языком, не поддающимся переводу. Он задохнулся от мысли, что Линда чувствовала то же, что и он, одинаково, словно меж ними установилась телепатическая связь. Но, посмотрев на девушку и проследив ее взгляд, он с внезапным ощущением потери понял, что она глядит вверх, на кроны деревьев, и говорит про лес, а не про состояние души.

— Ты бывала в других странах?

— Нет, — ответила она, — но мне кажется, что я в другой стране. Вчера вечером тоже так казалось. Одна с тобой между высокими стенами. Ты тоже об этом думал, когда повез меня сюда? — Они шли вверх по дорожке, аккуратно и точно вырезанной в склоне холма и похожей на разрез или защитную рану в плотной черной плоти. — Думал об этом?

— Возможно.

— Ты хорошо рассчитал. — Несмотря на крутизну подъема, дышала она легко. Немного впереди и слева от них между деревьями петляла узенькая тропинка.

— Здесь нет ни одного окна, правда? — Больше всего на свете, даже больше, чем обладать ею, он сейчас хотел увидеть, как она улыбается, не разжимая губ, как поднимаются кверху уголки ее рта. С той минуты, как они зашли в лес, Линда не улыбнулась ни разу, а именно ее загадочная улыбка составляла суть, самую сердцевину ее притягательности, ее власти над ним. Он мог поцеловать ее, мог достичь цели, ради которой эта поездка и была затеяна, но без этой улыбки он лишился бы аромата, благоухания, половины удовольствия. Или же был бы спасен…