Рут Ренделл – Сто шесть ступенек в никуда (страница 58)

Я с трудом представляю, какие слова сочувствия можно услышать от Белл. Что она скажет? Этого я никогда не узнаю, потому что мне уже некого терять, и случая для соболезнования больше не представится. Вчера днем на мое сообщение о смерти отца она отреагировала так:

— Хорошо, что он не мучился. — Потом прибавила: — Когда ты возвращаешься?

Когда-то я бы очень обрадовалась, услышав от нее такой вопрос, теперь же испытала легкое отвращение. Как это ни странно, мне не очень хотелось домой: тут тихо, далеко от всего, что я знаю, безмятежная жизнь среди стариков, чья кровь давно успокоилась, страсти угасли. Предстоят похороны, и на них буду присутствовать я, вдова и, наверное, несколько соседей отца.

Первые похороны, к которым я как-то причастна, после тех, четырнадцатилетней давности, на которые я не пошла. Мне сказали, что мое присутствие было бы оскорблением. Белл, конечно, тоже не было, но по другим причинам. Убийцы приходят на похороны жертв только тогда, когда их преступление еще не раскрыто, а в случае с Белл раскрывать было нечего. Удивительно, но брат и невестка Марка, из-за которых все началось, появились на похоронах, чтобы продемонстрировать свои чувства к нему — любовь, уважение, — а скорее всего, просто ради приличия. Пришли также Пердита с Луисом, оба в поношенных, но эффектных черных костюмах, словно участники кастинга на танец смерти. Я ничего этого не видела, потому что меня там не было. Думаю, мне рассказала Эльза, хотя она явно не могла быть среди присутствовавших на похоронах. Луиса Льяноса последний раз я видела в тот невыносимо жаркий, пыльный день, когда он приехал на такси и спросил, как здоровье Козетты.

Я восприняла его расспросы — наверное, несправедливо — как желание выяснить, что случилось вчера вечером. Узнать всю подноготную. Злясь на весь мир, кипя от возмущения — кроме того, от выпитого вина меня стало подташнивать, — я пыталась заставить его признаться, что ему на самом деле нужно.

— Почему ты думаешь, что с ней что-то не в порядке?

— Разве счастливые люди, приятно проводящие время, ни с того ни с сего выбегают из ресторана? Ты же знаешь, Элизабет, что так не бывает.

Меня спасла дурнота.

— Извини, пожалуйста, Луис, — пробормотала я. — Минутку.

Выбегая из комнаты, я видела, как он кивает и улыбается, слышала его сочувственный голос:

— Да, тебя сейчас вырвет.

Меня вырвало. Я едва успела добежать до ванной. Потом, мучимая нестерпимой жаждой, я бросила Луиса — мне уже было наплевать — и пошла в кухню, где принялась пить воду, стакан за стаканом. Луис последовал за мной, остановился в дверях и стал наблюдать за мной.

— Где Козетта? — спросил он.

— Понятия не имею, — ответила я. Смысла во враждебности или в каких-либо объяснениях уже не было. — Пойдем в сад. Может, теперь там немного прохладнее.

— Почему ты пьешь, Элизабет?

Он хотел спросить: почему ты напилась? Луис всегда задавал вопросы — и, вне всякого сомнения, продолжает задавать. Так всегда ведут себя люди, не очень хорошо владеющие языком, на котором им приходится разговаривать. Я сама так поступаю, пытаясь общаться на французском или итальянском. Луису не под силу настоящий разговор на английском. Поэтому он задает вопросы и, следует отдать ему должное, внимательно слушает ответы. Если кто-то готов ему отвечать. Я не была готова, по крайней мере в тот день, и лишь нетерпеливо пожала плечами. И не готова заварить для него чай или открыть бутылку вина, разделить которую с ним все равно была не в состоянии. Ему пришлось довольствоваться апельсиновым соком из кувшина. Мы вынесли в сад поднос с кувшином и двумя стаканами.

Таким образом, Луис Льянос оказался еще одним свидетелем смерти, которая вскоре должна была случиться.

К тому времени солнце уже опустилось, и половина сада оказалась в тени, а свет во второй половине потускнел и словно подернулся дымкой. Воздух был неподвижным и сухим, а на каменном столе лежало несколько опавших листьев, предвестники осени. Со ствола эвкалипта свисали ленты серебристой коры, словно шкура освежеванного животного. Серый цвет казался результатом засухи, а не естественным свойством листьев, стеблей и хилых цветов сада.

Я не помню, чтобы хоть раз видела насекомых в саду, даже бабочку-капустницу, пчелу или какую-нибудь мясную муху с ярким брюшком. Птицы, наверное, были, скорее всего, воробьями, но я не помню. Однажды я подняла большой белесый камень, похожий на кусок мрамора, гигантский голыш, и из-под него в разные стороны разбежались мокрицы. Но их вряд ли можно считать насекомыми, как и пауков. Стены из кирпича, камня и гальки были достаточно высокими, чтобы скрывать сад от взглядов соседей, и над стенами возвышались только ветви и листья, серые или уже желтеющие. Внутри все было серым: цветы, листья, вазы и выцветшая мебель, тени и небо — яркое, но тоже серое.

Я сидела тут в последний раз, и этот день был практически последним в «Доме с лестницей»; я последний раз говорила с беднягой Луисом, скучным и вызывающим раздражение, с его тщеславием, манерностью и бесконечными вопросами, которые теперь вылились в допрос: зачем Козетте такой сад, почему она поддерживает его в таком виде, почему вообще купила этот дом? Луис размахивал длинными красивыми руками, называя «Дом с лестницей» «слоном, настоящим слоном», чего я никак не могла понять, пока не сообразила, что он пропустил важное прилагательное.

Все равно я его почти не слушала. Взглянув наверх, я увидела голову Белл, появившуюся над подоконником, словно не прикрепленную к телу, как будто туда закатилась отсеченная голова. Она лежала на оконной раме щекой вниз, а пучок светлых волос свешивался на узкий каменный карниз. Снизу это выглядело именно так, хотя Белл, разумеется, просто лежала на полу. Я еще увижу ее, но мельком, и уже не поговорю — слова покажутся неуместными, какой-то нелепостью, гротеском.

Вернулась машина. Я ее слышала. Луис мог принять ее за такси, но я, в отличие от него, узнала характерный звук мотора автомобиля Козетты. Наконец, он спросил:

— Почему ты молчишь, Элизабет? Почему ты со мной не разговариваешь?

— Мне плохо, — сказала я, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

Меня переполняло желание увидеть Козетту, чтобы она вышла и сказала, что все это ошибка, и она не понимает, что на нее нашло, и… просит у меня прощения. Я изнывала от желания что-то сделать: вскочить, побежать в дом, броситься к ней. Но что-то мне подсказывало, что я не должна этого делать — это стало бы катастрофой. Я должна заставить себя ждать, если смогу, если хватит сил.

Теперь, думала я, Марк с Козеттой уже вошли в дом. Они обязательно выйдут в сад и поговорят с нами. Конечно, я не знала цели их поездки, но чувствовала, что произошло нечто очень важное. Чувствовала, что у них есть новости — возможно, покупка дома. А Луис ничего не знал. Я открыла глаза и увидела, что он обиженно смотрит на меня.

— Похоже, Козетта вернулась. Кажется, я слышала машину.

Луис спросил, знает ли Козетта, что он здесь. Это привело меня в ярость. Мне хотелось спросить, не оставил ли он за собой следов, не разматывал ли клубок ниток, когда шел по коридору в столовую, выходил через стеклянные двери в сад. Но я лишь предложила ему пойти и спросить самому.

Я ждала, что Козетта вернется вместе с ним. Я ждала, и солнце остановилось. Прошло несколько часов — или пять минут. Мое состояние не имело никакого отношения к выпитому вину. Я помню, что вытянула руки на столе и положила на них голову. Наконец, вернулся Луис — один.

Маловероятно, что я когда-нибудь вернусь в дом отца. Вчера я приехала домой, попросив поверенного позаботиться о продаже. Выяснилось, что можно попросить — и получить! — за него невероятную сумму. Удивили меня и оставленные отцом деньги, около 20 000 фунтов.

— Бери, — говорит Белл, узнав об этом, — разве что поделишься со мной. — Она смеется, чтобы я знала, что это шутка. Но потом прибавляет: — Теперь ты сможешь купить нам дом побольше.

Хорошая мысль. Я могу купить достаточно большой дом, чтобы в одной половине жила она, а в другой — я. Или купить квартиру и навсегда избавиться от Белл. Нет, я этого не сделаю. Чувство обреченности усиливает депрессию, в которой я пребываю, окрашивает ее в серые тона. Мне никуда не деться от Белл, что бы ни случилось. Наконец она отказалась от черного цвета и сегодня одета в серое. На ней тонкий хлопковый трикотаж цвета ланаты, крестовника и эвкалипта, но эти вещи ей не идут, в них она выглядит ведьмой, красавицей королевой-колдуньей или злой феей-крестной.

Я веду себя глупо и выдумываю всякую чушь, потому что сегодня Белл очень ласкова со мной, добрее, чем когда-либо. Она рассказывает, что виделась со своим куратором из службы пробации, и они пришли к согласию, что Белл нужно найти работу, заняться чем-то полезным.

— Я пообещала. Это проще, чем отказать.

Коты устроились на Белл. Маленький разлегся у нее на коленях, а большой — наполовину на спинке кресла, а наполовину на плече Белл. Они полностью признали ее и теперь даже предпочитали мне. Она гладит большого, прижимая его мордочку к своей шее.

— Естественно, я больше не буду работать. Перед освобождением нас заставляли работать в городе — я тебе не рассказывала?