Рут Ренделл – Черный мотылек (страница 65)

— Извини, — сказал Адам. — Прости меня. Мне очень, очень жаль. — Он говорил искренне. Говорил смиренно, покаянно, испуганно, совсем не так, как раньше, как ей нравилось. — Я беру все свои слова обратно. Я ничего не говорил, хорошо?

— Хотела бы. Не могу. — Сказанного не изменишь, подумала она.

— Можешь. Скажи это.

— Не могу. Ты задел больное место, куда нельзя бить. Все.

— Сара, я не понимаю…

— Я еду домой. Пока.

Адам пытался протестовать. Сара вышла из машины, открыла пассажирскую дверь и постояла в ожидании. Не сразу, но Адам все-таки вылез. Не глядя на него, хотя его фигура отчетливо вырисовывалась в свете фонаря, Сара вернулась на свое место, включила зажигание, нажала кнопку, чтобы завести «дворники». Когда она выехала на улицу, Адам уже исчез. Растворился.

Глаза кололо, голова болела все сильнее. Хотелось облегчить боль, но как это сделать, она не знала. На полпути к дому начался дождь. «Дворники» ритмично шуршали — бессмысленный, до ужаса однообразный звук. Все так же прижимая книгу к себе, Сара побежала в дом. Через несколько шагов и она, и книга промокли насквозь. Она почти никогда не плакала, но сейчас, едва захлопнув за собой входную дверь, разревелась. Рухнула на пол в темном коридоре и рыдала, захлебываясь слезами, прижимая к себе отцовскую книгу, отсыревшую, со слипшимися страницами.

27

Что делала Шахерезада после того, как рассказала тысяча первую сказку? Может быть, оказавшись в безопасности, она утратила стимул для творчества? Вовсе нет. Шахерезада начала писать. Однажды написанные ею истории будут обнаружены, и они окажутся намного лучше первой тысячи, потому что безопасность гораздо питательнее для таланта, чем вечная угроза.

Плотный туман вползал в сны Сары, ей казалось, что она где-то за городом, но не на морском берегу. Сон был черно-белый, без красок. Даже не черно-белый, а серый — темно-серый и светло-серый. Они шли навстречу друг другу, Сара и Адам Фоли, выступили из тумана, встретились, разошлись. Он сказал:

— Это не я говорил. Это все мой двойник.

— У тебя нет двойника, — возразила Сара, не испытывая никаких чувств к Адаму — ни сексуального влечения, ни задора враждовать. Туман сгущался, обволакивая руки и ноги. Опустив глаза, Сара увидела, что все ее тело усыпано мелкими каплями, похожими на осколки разбитого окна.

— У него нет двойника. Он один такой, — проговорил отцовский голос, и на месте Адама Сара увидела отца, она узнала его, хотя он стал моложе, выглядел как Стефан, как другой брат, который погиб страшной смертью еще до ее рождения.

— Я бежал, оставил все в прошлом, — проговорил Стефан-Десмонд-отец, — но в тумане я каждый раз вижу его.

Она осталась в одиночестве, без исцеления. Нужен ли ей Адам, спросила себя Сара и откровенно ответила: нет, не нужен, она видеть его больше не хочет. Дом продадут, она больше не вернется сюда, не увидит Рози, Александра и Викки. Не увидит густую пелену тумана, поднимающегося над морем. Не увидит рододендроны и острые, похожие на бритвы, ракушки, и ракушки, истолченные в черный песок, и остров, застывший вдали на плоских серых водах.

Есть ли у нее друзья? Множество знакомых — да. Коллеги-преподаватели. Сестра и ее приятель. Дядя, у которого своя жизнь, свои дети. Тетя, с которой она так и не встретилась, двоюродные братья и сестра, с которыми она и не собирается знакомиться. Как обычно — Сара была достаточно честна, чтобы не скрывать этого, — мать она поставила на последнее место, чуть не забыла о ней.

Прошлое Джеральда Кэндлесса расследовано — настолько, насколько это возможно. Сара пролистала собранный в папке материал — фотокопии газетных статей, свои записи, фотографии, привезенные из Ланди-Вью-Хауса, краткие аннотации его книг, составленные ею самой, наброски ее мемуаров, отчеты Джейсона Тэйга, отчеты Фабиана — скучные, приземленные, — родословное древо Кэндлессов, родословное древо семьи Райанов. Теперь она знала об отце все, кроме одного: почему? Стефан рассказал ей о детстве ее отца, о его родителях, отчиме, братьях и сестрах, о школьных днях и первой работе, о службе в армии и работе после войны, о том, как он покинул семейный дом и как исчез.

Но она не знала одного: почему он исчез, зачем сменил имя.

Придется обойтись в своих мемуарах без ответа на этот вопрос. За неделю до начала нового семестра Сара поднялась с утра пораньше и села за компьютер. Напечатав две тысячи слов, она прервалась, чтобы написать письмо Роберту Постлю — извинилась за задержку, ей требовалось собрать материал, но теперь она взялась за дело всерьез и назначила крайний срок — май. Конец мая, поспешила добавить Сара.

В тот момент, когда она писала на конверте адрес издательства, позвонила Урсула. Полагая, что мать звонит из дому, Сара спросила, идет ли там снег. Вроде синоптики обещали снегопад в Западных графствах. Урсула ответила: Блумсбери не в Западных графствах. Сару настолько удивило это совпадение — ее мать находится как раз в том районе, куда отправлялось ее письмо, — что она не сразу поинтересовалась целью ее звонка.

Но тут пришло в голову, что Урсулу надо наконец познакомить с результатами расследования, рассказать о вновь обретенных родственниках. По правде говоря, мать имела право заранее узнать об этом, а не прочесть в опубликованных мемуарах.

— Слушай, если ты задержишься в Лондоне на несколько дней, может, заглянешь завтра вечером? Хоуп тоже придет. Мне нужно кое-что тебе рассказать.

Обычно матери воспринимают такие слова как предупреждение о грядущей помолвке или даже свадьбе — в общем, о чем-то сексуальном, — но Сара до такой степени убедила себя, что на сексе поставлен крест, что не обратила внимания на ответ Урсулы: мать тоже хотела чем-то поделиться с ней.

— Дом еще не продала?

— Рано. Всего две недели, как он выставлен на продажу.

Вместо шляпы Хоуп обвязала голову шарфом — Фабиан заявил, что в меховой шапке она смахивает на Бориса Ельцина.

— Мама, наверное, думает, что у меня помолвка.

— Но ведь ты ни с кем не помолвлена, верно?

— С кем я могла бы обручиться, по-твоему?

Открывая бутылку вина, Хоуп сообщила, что они с Фабианом как раз подумывают о помолвке.

— Как всегда. Вы уже десять лет «подумываете».

Хоуп села за стол и уставилась на стакан, словно в магический кристалл.

— Если мы обручимся, надо будет поселиться вместе. А потом, года через два, если притремся, можно будет и пожениться.

— Вы здорово спешите.

Приехала Урсула в меховой шляпе, которую Фабиан не одобрил на Хоуп, но которая вполне устраивала Урсулу. Насколько Сара заметила, мать с головы до пят оделась во все новое. Она снова подстриглась, причем явно не в Барнстепле.

Урсула тоже принесла бутылку — шампанское.

— Дом продала или что? — спросила Хоуп.

— Риэлтор звонил утром. Есть покупатель.

— А к чему шампанское? — спросила Сара, поцеловав мать (главным образом, как она призналась себе позднее, потому, что от Урсулы восхитительно пахло Римом, то есть, «Биаджотти»).^[22] — Впрочем, можем выпить его вместо твоего вина, Хоуп.

— Погляди на бутылку, — возразила Хоуп. — Мое вино мы уже выпили.

Отец удивительно ловко открывал шампанское, без хлопка, не проливая ни капли. Хоуп справилась почти так же хорошо, но все-таки пришлось сходить на кухню за тряпкой, чтобы вытереть стол.

— Я собираюсь рассказать вам все, что выяснила о папе.

— Что-нибудь ужасное? — Хоуп, подумалось Саре, выглядит точь-в-точь как двадцать лет назад, когда боялась перелистнуть страницу, чтобы не наткнуться на какой-нибудь ужас, или когда папина сказка принимала зловещий оборот. И тогда папа должен был пообещать, что ничего плохого не случится, бояться нечего, — и всегда держал слово. — Ты же не хочешь расстроить меня? — настаивала сестра.

— Нет. Мне кажется, ничего страшного.

Она не могла дать ей слово, как отец. Сара попросту рассказала все, что известно, следя за эмоциями на подвижном лице Хоуп: та прикрывала ладонью рот, роняла голову на руки, постанывая, то ли горестно, то ли протестующе. Урсула сидела неподвижно и бесстрастно. Она так и не притронулась к шампанскому. Сара выпила и налила себе еще, чувствуя, как пересыхает в горле.

Слова Хоуп будто помимо воли вырвались из груди:

— Но почему? Зачем он это сделал?

— Этого я не знаю.

— Но ты должна знать! — Хоуп набросилась на мать, точно следователь на подозреваемого. — Ты тридцать пять лет была его женой. Неужели он тебе не рассказывал?!

— Нет. Да, я была его женой. И понятия не имела, что он не тот, за кого себя выдавал. Откуда мне было знать?

— Вот в чем вопрос, — вставила Сара. — Следует ли рассказать об этом Роберту Постлю?

— Постлю? Какого дьявола?

— Я пишу книгу о папе, не забыла? Постль был его редактором, теперь он собирается издавать меня. Надо ли заранее предупредить его, что на самом деле отца звали Джон Райан и обо всем прочем, или сначала закончить рукопись?

Урсула ничего не отвечала. Она слушала молча. Потом взяла бокал шампанского, отпила глоток. Потянувшись в свою очередь за бутылкой, Хоуп сказала:

— Если ты предупредишь его, все станет известно. Роберт разволнуется, это же очевидно, скажет кому-нибудь, хотя бы своей жене, или секретарша прочтет почту. Не забывай, через две недели выйдет «Меньше значит больше». Произойдет утечка, так всегда бывает, подхватят газеты, и нам придется спасаться от репортеров.