Рут Ренделл – Черный мотылек (страница 62)

— Сэм, — заговорила она, — помнишь, на первом свидании ты сказал мне, что хотел бы снова влюбиться?

Он кивнул.

— Вот я и хочу знать… влюбился ли ты. В меня.

Она затаила дыхание. Сэм молчал, и его молчание убивало ее. Ведь это означало, что для нее все кончено.

— Нет, я не влюблен, — сказал он наконец. — И ты тоже.

— Не знаю, — прошептала она.

— Видимо, я недостаточно молод. Или один раз в жизни у меня уже случилось чудо, которое не вернется. В этом все дело. Глупо было надеяться. Но я люблю тебя, я хочу жить с тобой вместе. Хочу, чтобы мы были вместе всегда. До конца жизни. Как, по-твоему, этого достаточно?

— Да, — сказала она.

26

Легче стереть буквы, высеченные в камне, чем вернуть сказанное слово.

— Вы не читали «Белую паутину»?

— Нет, — сказал Стефан. — Сам не знаю почему. Когда была написана эта книга?.

— В 1992 году.

— А, тогда понятно. В тот год жена болела, читать было некогда. И конечно, я не просматривал рецензии, так что даже не знал о выходе книги. А когда появилось издание в мягкой обложке — на следующий год?

С утра, перед отъездом в Плимут, Сара сверила даты:

— Книга в твердом переплете вышла в октябре 1992 года. В бумажном — в октябре 1993-го.

— В октябре она умерла. — Стефан помолчал, потом улыбнулся племяннице. — Вы говорили, Джон жил в Гонтоне?

— Да, в доме на утесе.

— Летом моя сестра Маргарет ездила отдыхать в Гонтон с дочерью и зятем. Остановилась в гостинице «Дюны». Это где-то поблизости?

— Совсем рядом, — подтвердила Сара. — В сотне ярдов от нас.

— Она жила там в июле. Они могли даже встретиться — и не узнать друг друга.

— А может быть, он узнал ее, — предположила Сара. — Вы не помните точную дату?

— Они выписались из гостиницы шестого июля и заехали навестить меня, а потом вернулись домой.

Отец испытал шок. Сара все еще видела его потрясенное лицо, безумный взгляд. Перед уходом на прогулку (а ведь они с Ромни направлялись в сторону гостиницы) отец выглядел как обычно. Когда он вернулся, было ясно: с ним что-то случилось. Он что-то увидел, и это зрелище вызвало шок. Он увидел свою сестру и узнал ее — спустя сорок шесть лет. Маргарет не узнала брата, иначе она последовала бы за ним. Эта встреча ударила отца в самое сердце.

— Расскажите про вашего брата Десмонда, — попросила Сара.

— Хорошо. Налить вам чашку чая?

— Спасибо, не нужно, — отказалась она.

Стефан смотрел на нее знакомыми отцовскими глазами. Голос его тоже показался похожим на голос отца. Хотя на самом деле отец обладал глубоким, звучным басом, в произношении слышалась характерная для севера Англии картавость, а Стефан, которого увезли из Саффолка двухлетним, стал говорить как образованный лондонец. Сейчас он наблюдал за племянницей, затем отвернулся, снова обратился к ней, будто никак не мог решиться.

— Десмонд, — мягко напомнила Сара.

— Да, Десмонд, — вздохнул он. — Вы же знаете, его убили.

— Да.

— Когда Джон исчез, — продолжал Стефан, — Десмонду было двадцать, он жил дома со всеми вместе. Джеймс с женой и ребенком, Маргарет, Мэри, я, и мама с Джозефом. Мы с Десмондом жили в одной комнате. Райаны красивы — они высокие, темноволосые, с правильными чертами лица. Ко мне это не относится, я не удался. Но Десмонд был самым красивым в семье. Люди говорили, у него от девчонок не будет отбоя, и так бы оно и вышло, только вот девушки его не интересовали.

— Он был «голубым».

— Да. Вы читали репортажи о суде? — спросил Стефан.

Сара кивнула.

— Я не читал. В ту пору. Никто из нас не читал газеты. Немыслимо даже представить себе, как принял бы эту весть Джозеф. Вы человек другого поколения, вам не понять, как в пятидесятые относились к гомосексуалистам. А я еще помню тот смутный ужас, который вызывала одна мысль о них. Это произошло много лет назад, задолго до принятия декрета, узаконившего сексуальные отношения между совершеннолетними людьми одного пола. Тогда «общественность» возмущалась гомосексуализмом не меньше, чем во времена Оскара Уайльда.

— Я не знала. Но читала статьи и кое-что поняла.

— Вы убедились: и судьи, и все официальные лица называют гомосексуализм ужаснейшим злом, омерзительным преступлением, они видят в нем умышленную, преднамеренную порочность. Самые либеральные и просвещенные люди видели в нем болезнь, некую форму душевного расстройства. Еще в шестидесятые годы мужчин клали в психиатрические лечебницы и «отучали» от этой склонности с помощью шоковой терапии.

— В «Белой паутине» отец пишет об этом.

— В самом деле? Лично я ничего не знал о гомосексуализме, пока Десмонд не предстал перед судом в 1955 году. За «непристойное и извращенное поведение» в общественном туалете его приговорили к шести месяцам тюремного заключения.

Сара чуть было не переспросила, что такое «непристойное и извращенное поведение», но вовремя остановилась и вместо этого робко, поскольку истина ее несколько пугала, уточнила:

— Но разве он… с несовершеннолетним?

— Ему было двадцать четыре года, а его партнеру, насколько помню, за тридцать. В те времена, Сара, это считалось преступлением независимо от возраста. К счастью — да, к счастью, иначе не скажешь, — Джозефа к тому времени уже не было на свете. Он умер за год до суда. В больших газетах о таких судебных разбирательствах предпочитали помалкивать, но местные газеты сдержанностью не отличались. И «Уолтамстоу Индепендент», в котором некогда работал брат Джон, смаковал все подробности. Мою мать тыкали во все это носом.

— Чем Десмонд зарабатывал на жизнь?

— Он перепробовал множество профессий. Работал в магазине мужской одежды. Был курьером, барменом, а перед арестом работал в одной гостинице в Паддингтоне, пользовавшейся довольно сомнительной репутацией. Однако у него всегда было много денег, гораздо больше, чем он мог бы заработать. А мы не обращали на это внимания и не делали никаких выводов. Мы были невинны — или невежественны. После тюрьмы Десмонд уже не вернулся к нам. Он обзавелся собственной квартирой в Хайбери, за нее платил тот самый человек, который его убил. Он переехал не потому, что мама отреклась от него. Не такой она была человек. Никто из нас не собирался порывать с ним, он просто не захотел возвращаться домой. Кажется, с тех пор он не работал. Иногда навещал маму, приносил ей подарки. Всегда был хорошо одет, всегда счастлив.

— Счастлив?

— Вы, наверное, думаете, что в пятидесятые у гомосексуалиста не было особых причин радоваться, но Десмонд был счастливым человеком. «Гей», «весельчак» — очень точный эпитет для такого человека, как он. Радость била из него ключом. Он был очень милый, приятный, всеми любимый и нисколько не стыдился своего образа жизни. Вы спросите, а чего тут стыдиться, но тогда со всех сторон твердили, что геи больны и порочны, что они либо намеренно выбрали преступный путь, либо душевно неуравновешенны.

Сара призадумалась:

— Он говорил с вами об этом?

— Понимаете, мы уже не так часто общались. В 1955-м я уехал в университет, домой возвращался только на каникулы. Пару раз Десмонд разговаривал со мной. Вот почему я знаю, что он не стыдился себя. Кое-кто мог бы сказать, что брат просто хотел меня развратить — тогда много говорили о развращении молодежи, но на самом деле Десмонд вовсе не уговаривал меня последовать его примеру — и с какой стати? У каждого свой путь. Он-то знал, что одни люди рождаются с традиционной ориентацией, другие — геями, как одни появляются на свет голубоглазыми, а другие — с темными глазами. Разумеется, он никогда не пускался в физиологические подробности, рассказывал мне только о своих чувствах, а еще — о клубах и банях.

— Паровые сауны, турецкие бани?

— Он любил там бывать. Полагаю, Десмонду нравилось обнажаться, ему нравились люди постарше, которые приходили в бани и любовались им. Гивнера он не упоминал, то есть не называл его по имени. Их отношения были достаточно примитивными: Гивнер любил Десмонда, снял ему квартиру, тратил на него деньги, а Десмонд ему изменял. А как иначе? Если для Гивнера это стало неожиданностью, значит, он жил в мире грез. Вы сказали, что читали репортажи о суде?

Сара кивнула:

— Гивнер повесился в своей камере.

— Да. Мать переживала ужасно. Смерть Десмонда, суд. Все вокруг сплетничали. Соседи все знали.

— Если бы Десмонд был респектабельным гетеросексуалом с женой и детьми, осиротевшая мать могла рассчитывать на сочувствие, но поскольку он был геем, к горю присоединялся еще и позор?

— Вот именно. К тому времени у Джеймса с Джекки появился второй ребенок, и они переехали в другой дом, за пару кварталов от нас. Мэри была послушницей. Мы с Маргарет преподавали в школе недалеко от дома и жили с матерью. Но маме были нужны не мы все, а Джон. Я уже рассказывал, как мы пытались его разыскать. Давали объявления в газету, но ответа не получили. И мама сказала, что ответа не будет. Она никогда больше не увидит Джона.

— А потом вы переехали в Плимут?

— Я и не надеялся получить эту работу. Хорошая школа, в Лондоне меня бы в такую не взяли. И место понравилось — не столько сам Плимут, сколько окрестности. Итак, я уехал, с мамой осталась одна Маргарет. Кто-то должен был остаться. Типичный случай одинокой женщины, отказавшейся от личной жизни ради своих родителей.

— «Улыбка в мезонине», — подсказала Сара.