Рут Озеки – Моя рыба будет жить (страница 7)
– Я – писатель, – сказала Рут. – Ничего не могу поделать. Мои предпочтения насчет нарратива – это все, что у меня есть.
– Тут я, конечно, поспорить не могу, – ответила Мюриел, – но факты есть факты, а установить происхождение объекта – это важно.
Она подхватила кота и опустила его на пол, потом кончиками пальцев коснулась замочков коробки.
– Можно? – спросила она.
– Угощайся.
По телефону Мюриел попросила разрешения осмотреть находку, так что Рут постаралась вновь запаковать предметы так, как они их нашли. Теперь у нее было ощущение, что в воздухе носится некая напряженность, но трудно было понять, откуда оно взялось. Формальность, с которой Мюриел высказала свою просьбу. Серьезная манера, с которой она откинула крышку. То, как она сделала паузу, почти церемониально, прежде чем достать из коробки часы и поднести их к уху.
– Они сломаны, – сказала Рут.
Мюриел взяла в руки дневник. Изучив корешок, потом обложку, она сказала:
– Вот где ты найдешь подсказки, – она раскрыла книгу на середине. – Ты уже начала читать?
Наблюдая, как Мюриел обращается с книгой, Рут ощутила нарастающее беспокойство.
– Ну… Да. Только пару страниц в самом начале. Не так уж и интересно. – Она взяла из коробки письма и протянула их Мюриел. – Это выглядит гораздо перспективнее. Они явно более старые и могут быть важнее с исторической точки зрения, как ты думаешь?
Мюриел отложила дневник и взяла письма из рук Рут.
– К сожалению, прочесть их я не могу, – добавила Рут.
– Почерк очень красивый, – сказала Мюриел, перелистывая страницы. – Ты показывала их Аяко?
Аяко была молодой японской женой устричного фермера, который жил на острове.
– Да, – ответила Рут, опуская дневник под стол, с глаз долой. – Но она сказала, что даже ей трудно разобрать почерк, и потом, ее английский тоже не слишком хорош. Но она расшифровала даты. Говорит, это было написано в 1944–1945 годах, и что мне надо попытаться найти кого-то постарше, кто жил во время войны.
– Удачи, – сказала Мюриел. – Язык действительно настолько изменился?
– Не язык. Люди. Аяко говорит, молодежь больше не может читать сложные иероглифы или писать от руки. Они выросли на компьютерах.
Под столом она ощупывала тупые уголки обложки. Один угол был обломан, и обтянутый тканью кусочек картона шатался, как выбитый зуб. Интересно, Нао тоже теребила пальцами этот уголок?
Мюриел качала головой.
– Ну да, – сказала она. – Везде то же самое. У детей в наше время ужасный почерк. Они в школе этому больше даже не учат.
Она положила письма на стол рядом с часами и пакетом, и обозрела весь набор еще раз. Если она и заметила, что дневника не хватает, говорить ничего не стала.
– Что ж, спасибо, что показала, – сказала она.
С усилием поднявшись на ноги, она смахнула с колен кошачью шерсть и прохромала в прихожую. Она набрала вес после замены бедренного сустава, и ей еще трудновато было вставать и садиться. На ней был потрепанный свитер индейской вязки и длинная юбка в крестьянском стиле из грубоватой ткани. Надев резиновые сапоги и потопав ими для надежности, она взглянула на Рут, которая вышла ее проводить.
– И все же это я должна была найти коробку, – проговорила она, натягивая дождевик поверх свитера. – Но, может, и к лучшему, что ты это нашла – по крайней мере, ты можешь читать по-японски. Удачи. Но не позволяй себе особенно отвлекаться…
Рут внутренне подобралась.
– …Как там, кстати, твоя новая книга? – спросила Мюриел.
Вечерами, уже в кровати, Рут часто читала Оливеру вслух. Раньше, в конце хорошего рабочего дня, она прочитывала ему то, что только что написала; она обнаружила, что, засыпая с мыслями о сцене, над которой работала, на следующее утро она часто просыпалась с пониманием, куда двигаться дальше. Но с тех пор, как у нее случился хороший рабочий день или что-то новое, чем можно было бы поделиться, уже много воды утекло.
В тот вечер она прочла ему пару первых записей из дневника Нао. Когда она дошла до пассажа об извращенцах, трусиках и кроватях под зебру, ей вдруг стало неуютно. Это не было смущением. Она никогда не стеснялась подобных вещей. Это чувство, скорее, относилось к девочке. Ей хотелось защитить Нао. Но почему она должна беспокоиться?
– Про монахиню интересно, – заметил Оливер, не прекращая возиться с часами.
– Да, – сказала она, почувствовав облегчение. – Демократия Тайсё была интересным временем для японских женщин.
– Ты думаешь, она все еще жива?
– Монахиня? Сомневаюсь. Ей же было сто четыре…
– Я имею в виду девочку.
– Я не знаю, – ответила Рут. – Это безумие, но я вроде как за нее беспокоюсь. Наверно, нужно просто продолжать читать, и мы все узнаем.
4
Вопрос девчонки повис в воздухе.
– Интересная мысль, – сказал Оливер. Он все еще копался в часах. – Ты чувствуешь?
– Чувствую что?
– Она говорит, что пишет это для тебя. Так ты чувствуешь себя особенной?
– Это просто смешно, – ответила Рут.
– О больших чего?
– Большое Восточное и Большое Западное мусорные пятна. Ты наверняка о них слышала.
– Да, – сказала она. – Нет. То есть, вроде да.
На самом деле это было не важно, потому что ему явно хотелось рассказать. Она отложила дневник в сторону, на белое покрывало. Сняла очки, положила их поверх книги. Очки были ретро, в массивной черной оправе, и хорошо смотрелись на фоне вытертой красной обложки.
– В мировых океанах существуют, по крайней мере, восемь мусорных пятен, или континентов, – начал он. – В этой книге, которую я сейчас читаю, говорится, что два из них, Большое Восточное и Большое Западное пятна, находятся в Черепашьем течении; они сливаются у южной оконечности Гавайев. Большое Восточное пятно размером с Техас. Западное еще больше, в половину США.
– А из чего они состоят?
– Пластик, в основном. Вроде твоего пакета для заморозки. Бутылки из-под газировки, пенопласт, контейнеры для еды на вынос, одноразовые бритвы, промышленные отходы. Все, что мы выбрасываем и что не тонет.
– Ужас какой. Зачем ты мне все это рассказываешь?
Он встряхнул часы и поднес их к уху.
– Да, в общем-то, ни за чем. Просто пятна существуют, и все, что не тонет и не покидает орбиту течения, затягивается в центр мусорного пятна. Это произошло бы и с твоим пакетом, если бы его не выкинуло из течения. Он бы медленно дрейфовал по кругу, разлагаясь. Пластик размалывается на мелкие частицы, которые поедают рыба и зоопланктон. Дневник и письма растворились бы, так никем и не читанные. Но вместо этого пакет выбросило на берег под ранчо Япов, где ты смогла его найти…
– Что ты такое говоришь?
– Ничего. Просто это потрясающе, вот и все.
– Вроде как шанс, подаренный свыше?
– Может быть. – У него на лице появилось ошеломленное выражение. – Смотри-ка! Работает!
Секундная стрелка совершала свой круг, обегая крупные светящиеся цифры. Она взяла у него часы и застегнула на запястье. Это были мужские часы, но размер подошел.
– Как ты этого добился?
– Не знаю, – ответил он. – Думаю, просто завел.
5
Она прислушалась к мягкому тиканью часов в темноте, к размеренному дыханию Оливера. Потянувшись к ночному столику, она нащупала дневник. Провела пальцами по мягкой ткани, нащупала оттиск потускневших букв на обложке. Они до сих пор хранили форму
Мысленно она могла в любой момент вызвать перед глазами неровные фиолетовые строки, складывавшиеся в солидные абзацы. Она не могла не заметить – с восхищением – свободу, с которой девочка выражала свои мысли. Никаких колебаний. Практически никаких сомнений в выборе слова, или фразы, или выражения. Всего пара вычеркнутых предложений и строк, и это тоже вызывало у Рут чувство, похожее на благоговение. Прошли годы с тех пор, как она садилась за новую страницу с подобной уверенностью.