Рустам Разуванов – Либежгора (страница 73)

– Да я все про вашу матушку беспокоюсь. Это что же у вас такое случилось? Люди-то говорят, на крышу она забралась, голышом. Я и не поверить не могу, да и верить в такое тяжело. Неужто правда?

– Да, было такое, скрывать не стану. А что поделать? Мы сами перепугались!

– Хорошо, а как же она сама залезла-то?

– Да бог его знает, ее Ромка увидел, когда с фермы домой возвращался.

– Вот те на.

– Прибежал в дом, кричит, говорит, бабушка на крыше голая, а я сразу проверять ее в спальню, глядь, а ее и правда нет ведь.

– И как же?

– Ну, и выбежали на улицу, а там к задворку-то отошли – и правда! Сидит!

– Сняли?

– Да нет, до сих пор сидит, ночевать оставили.

Председатель округлил глаза и открыл рот, но тут же рассмеялся вместе с остальными. Тетя Вера поставила на стол чай и блюдо с пирогами.

– Спасибо, Верочка, спасибо. Да уж. Ну и дела. А что же она сказала? Зачем полезла? Опять показалось что?

– Да ничего толком не сказала. Бубнит все околесицу, и все.

– Я вот что, барышни, сказать хочу. Этак делов натвориться может. Я тут не столько еще и за себя переживаю да за то, чтоб сверху никто не сказал чего, сколько за бабушку. А если она где-нибудь так и навернется? Все ж за ней, как за ребенком, присмотр нужен.

– Ну и что ж, значит, и будем приглядывать, раз не доглядели, дак теперь глаз не спустим.

– Подумай, Танюша, подумай хорошенько! За ней врачам нужно приглядывать. Да грамотным врачам, а не абы как! И не надо тут!

– Не-не… И думать не станем.

– И не вздумайте, не вздумайте, этого он вам щас наговорит, нельзя эту нечисть отрывать, совсем покоя не будет!

– Ну, теть Нин, опять ты за свое! Это все твои присказки чертовские, а человека болезнь одолела! Его лечить надобно!

– А все века такая болезнь была! Да все века никто лечить не мог, разве что колдун какой сильный, из этих!

– Ну, что ты все, тебе про Фому, а ты про Ерему! Стыдно должно быть в наше-то время такие сказки сказывать!

– А мне стыдно за правду не бывает! Это у вас тут нынче мода: что раньше люди знали, то все теперь сказками называют. А оно от этого никуда не денется!

– Ну, что не денется? Что?

– Ах, что? Я вижу, память-то коротка у тебя, Коленька! Уж не хотела, да может, напомнить тебе, как тетку Нюшу-то хоронили, а? А может, тебе и про Буторагу вспомнить? Сам ведь у гроба стоял, али привиделось всем? Да и тебе?

Николай Васильевич побледнел прямо на глазах, уставившись в кружку с чаем. Было видно, что он вспомнил не просто что-то неприятное, а то, что много раз пытался забыть. И нахлынувшие воспоминания сразили его, заставив оцепененеть.

– Ну? Ну? Вспомнилось?

– Кхм… Я маленький был.

– Зато я взрослая. И вся деревня помнит хорошо. Хочешь, вон, у Васеньки спроси, али у Толи Дыма, они тебе подтвердят, что тебе не привиделось.

Я понял, что если буду все время отсиживаться, то со мной так и не начнут считаться. Я внутренне приготовился с руганью доказывать, что мне необходимо узнать, что же такое случилось на похоронах той самой Бутораги. Но спорить не пришлось.

– А что… Что там все же произошло? Я, уж простите, часто слышу об этом, но никто так и не говорит ничего ведь.

– А я тебе расскажу, внучек, чтоб, когда меня не станет, они не врали да не скрывали, а ты своим детям и внукам расскажешь потом про то, как Буторагу-то хоронили, я тебе все расскажу.

– Теть Нин…

– Нет уж! Сиди теперь да не смей сказать, что я лгу где!

– Ну что, в самом деле, я никогда не врал!

– Ну, вот и подтвердишь, а то и поправишь меня!.. Была, значит, такая колдунья, с осиновских вроде как тоже. Звали ей Буторага! А почему – никто не помнит. Древняя старуха была. С ней в войну еще, когда белых прогнали, сколько людей с комитета боролось – все погибли! Ни один не дожил. Все говорили, что она укрывает кого-то… А она с нечистой силой повязана была, ой, как повязана, да не просто с каким чертом, а с этими. Их недаром все сторонятся – и колдуны, и простые, и даже безбожники. Потому что всем спасенья от них нет. Вот, я как сейчас помню, был у них этот, молодой, все следил ночью, говорил, орут у нее в доме, бегают, дверьми хлопают, ругаются, все на каком-то языке, как на чухарском. А бабка-то одна живет! Одна в доме, и никого нет! А они все думали, что она укрывает кого. Иной раз спрячутся ночью и слышат, как кто-то шумит, все голоса орут какие-то, опять двери хлопают, по избе бегает толпа. Забегут к ней в избу тут же из засады, а нет никого! Пусто! Они и подвалы смотрели, и всяко – а нет. Никого нет. И дом-то ветхий, кто бродил? Кто кричал в избе? Какая толпа? Вот ее потом сторониться и начали! Все боялись, а особо все, кто с комитета ее дожимал. Все и погибли! Каждый помер! Каждый! Ее потом все боялись… А как помирала она потом! Ой, как помирала! К ней же родня с другой деревни приехала, выискалась, а не хотели ведь ехать, но пришлось. Кто-то ведь должен был следить за ней. А к таким, по поверьям, это еще сами чухари завещали, подходить нельзя… Нельзя к ним, иначе все это перейдет. Очень страшная сила в них, очень страшная, для многих это проклятье! Вот и не ходили к Бутораге. А она уже неделю с кровати не вставала. И в туалет под себя, и ни воды ни попить, ни поесть! А человек-то живой все же, нельзя так. Но кто пойдет к ней в дом? Кто рискнет сам? Вот люди и боялись, вот и пришлось родне ехать. Спровадить в путь, так сказать, да помочь. Вот страшно им было в доме том с ней жить. Ой, страшно, уж всего-то они не рассказывали, но белые у них лица были, ой, белые, да и бабка так орала… Так орала у них из комнаты… Никак уйти не могла… Они в комнату ту старались и не заходить… Иной раз помогут чем, и все, лишь бы не видеть. А ведь из комнаты такие крики доносились, что и на улице слышно было. Они ей и летало потом сделали… А она все равно никак… Лишь в последнюю ночь отошла… Так отошла, что в спокойную зимнюю ночь откуда ни возьмись метель… По всей деревне свист стоял! И дом их весь засыпало. Другие дома не тронуты, а их дом засыпало. Родня-то ее, мужичок тот, как сейчас помню, выбрался и к соседям пошел. Бледный, как никогда. Он же к Сеньке завалился, тот еще тогда с бабкой своей был. Только и смог сказать: «Умерла». А больше и слова не мог молвить. Водку ему налили, а у него руки трясутся, плачет. А когда дом откопали, остальную-то родню того мужичка, дак они все побелевшие под столом спрятавшись были и выходить боялись. Боялись, что бабка их с собой заберет. Так им страшно ночью было… Такое творилось, с их слов, что вся изба трещала, все двери посрывало с петель. И все в стены кто-то ломился да стучал. А кто? Что это было? К ней в комнату-то зашли, а она на полу лежит, ты представляешь? Вторую ведь неделю уже с кровати встать не могла! А тут лежит прямо посередине на спине, и глаза широко открыты да рот, и руки вдоль тела положены, смирехонько так. Как если бы сама сошла да прилегла на пол поспать. Ну ее сразу же и хоронить стали, а зимой-то могилу тяжело копать, земля мерзлая, да еще и снегу сугробы по шею. Только к полудню уже со всем управились. И покойницу подготовили, и могилу под гроб, наспех сколоченный. А бабки-то, что летало подсказали сделать, так наказали: «Покойницу лицом вниз в гробу положите, с глазами закрытыми, полотенца от нее с собой не берите, еще денежку ей в дорогу». Еще про ключи какие-то говорили, да еще чего-то мудреного там было, я уж теперь не упомню всего. Так и сделали, а как начали на полотенцах-то опускать – оборвалось… И гроб в могилу наискось упал, а крышка треснула, и кусок-то в сторону отошел, а там – глядь – и перед всей толпой видно, покойница в гробу не лицом вниз, как ее положили, а вверх да с открытыми глазами лежит. Лежит и как будто улыбается. Всем тогда до того дурно стало, да и мне, признаться, поплохело, вот бабку ту и решили сразу закопать. Даже к ней могилу никто не стал спускаться, чтобы наладить как надо. Так закопали, и не вспомнить бы ее. Мужик тот, что родней ей был, все так и пил, ему совсем дурно стало. А когда в себя приходил, кричал, что ее откопать нужно и как следует положить, а не то плохо будет. Родня ее тогда в доме не осталась. Они все у Семена ночевать напросились. Страшно им было сильно. Семен потом всю ночь того мужика успокаивал и лопату у него с рук выхватывал. Все успокаивал его, а тот кричал все… Мучила она его, покоя не давала. А поутру мужичка того нашли на дереве повешенным, прямо возле могилки Бутораги. Тогда-то Семен и проговорился, что пока они пили, он и взболтнул, то ли пьяную бредню, то ли правду, что не выдержал он да придушил старуху подушкой. А потом всю ночь от нечистой спасался, их всех забрать за то хотели. Им бабки, видимо, сказали, как спастись, вот они ночь и продержались. А на следующую… Она все равно мужичка забрала…

Когда рассказ кончился, пожилой председатель сделался еще бледнее и мрачнее прежнего. Тетя Таня принесла бутылку и хотела подлить ему в чай, но он отказался и попросил чистый стакан без закуски. Когда стакан был полон, он отвел глаза куда-то в сторону и произнес:

– Как сейчас помню… – после чего залпом выпил стакан водки и зажмурился, с шумом всасывая в себя воздух. Все остальные молчали и испуганно переглядывались, под впечатлением от услышанного. Остатками бутылки было единогласно решено разбавить чай, «чтобы спалось покрепче, без снов».