Рустам Разуванов – Либежгора (страница 61)
Глава 26. Ведьма со Старой мельницы
Мы вышли из лодки, дядя Витя затащил ее кормой на берег и тут же присел на нее. Он продолжал болтать со своим знакомым рыбаком, пока тетя Таня не напомнила ему о нашем присутствии.
– Ох, и правда ведь, Федь!
– А?
– Вон, тута, помоги, хотят люди к бабушке вашей, к бабе Шуре.
– К бабе Шуре, значит?
Старый рыбак прищурился на солнце и посмотрел в нашу сторону. Ненадолго задержав на нас изучающий взгляд, он хмыкнул и вновь отвернулся.
– Ну, коли к бабе Шуре, дак дорогу скажу, тут не заблудишься.
– Давай, скажи им.
– Вот, по дороге прямо в деревню идите, а там, через деревню, вдоль берега до самой крайней избы, там и живет баба Шура-то.
– Во, сходите, Танюша? А я вас пока тут подожду, побалакаю.
– Сходим, конечно, спасибо большое!
Мы ступили на дорогу, по правую сторону которой текла река. Дорога дальше и дальше уходила в лес, но река все еще была видна сквозь густые деревья; блики на темной воде, редкое журчание ручейков. Вскоре вдали показался просвет, за которым торчали крыши домов. Подойдя еще ближе, мы увидели перед самой деревней странную картину. Между деревьев, на небольшом участке, который был весь в высокой траве и бурьяне, стояла бабушка, и сложив руки на груди, словно молилась. Я никогда не был в церквях, знал о них лишь понаслышке, а от стариков слышал про времена, когда церквей и вовсе еще не существовало, и поэтому никогда не видел людей, которые молятся. Но по моим представлениям, это должно было выглядеть именно так. Тетя Таня тоже немного удивилась и даже чуть-чуть замедлила ход. Старушка немного покачивалась, при этом что-то бубня себе под нос. Только потом я сумел заметить, что рядом с тем местом, где она стояла, были покосившиеся кресты и какие-то камни. Видимо, это было когда-то кладбищем, а старушка действительно молилась здесь по старой памяти. Пройдя дальше, мимо старого кладбища со старушкой, мы вошли в деревню. Деревня была небольшой, домов в десять, и по правую руку от нас все так же виднелись солнечные блики на реке. Мы пошли вдоль берега. Навстречу нам попалась какая-то женщина.
– Здравствуйте!
– Здравствуйте, люди добрые, а вы в гости к нам, да?
– А мы до бабы Шуры.
– Вон оно что… Ну, дак вам прямо, туда, крайняя изба, та, вон!
– Спасибо!
– А вы с Кривого?
Тетя Таня ответила, что мы из другой деревни, и женщина, услышав, откуда мы, удивилась, видимо, отметив про себя, что раз мы пришли не из самого ближнего края, то значит, на то есть особая причина. Мы последовали дальше. Люди выглядывали в окна, детишки, сидевшие на лавочке у своих домов, разглядывали нас издалека. Когда мы прошли еще несколько домов вдоль берега, то увидели старую покосившуюся избушку на самом краю. Дом бабы Шуры. Мы подошли к крыльцу, настолько съехавшему в сторону, что казалось, по его ступеням нельзя было взобраться, не держась за стенку. Рядом с крыльцом виднелось маленькое замусоленное окошко, которое едва ли пропускало дневной свет. Тетя Таня постучала в него.
– Баба Шура! Есть кто дома? Баба Шура!
Громко скрипнув, отворилась входная дверь. И к нам, словно плывя, вышла древняя старушка, опираясь на клюку. Она смотрела на нас, но глаза ее были мутными, то ли от старости, то ли от какой-то болезни. На какой-то момент мне вообще показалось, что она незрячая. Но старушка вперилась в нас взглядом, переводя глаза с тети Тани на меня и обратно.
– Чего же вы, внучки, что случилось-то? – едва слышно, но твердо спросила она. Ее голос был таким слабым, тихим, но каким-то очень волевым.
– Здравствуйте, баба Шура.
– И тебе не хворать, доченька.
– Мы вот к вам в гости пришли, говорят, вы помочь можете.
– Вижу, случилось что, а что – не пойму, ты расскажи сначала, доченька.
Мы так и стояли возле покосившегося крыльца. Мне показалось странным, что нас не пригласили в дом, это было непривычно. Но тетя Таня, видимо, не обратила на это внимания, или просто не придала этому значения. Она вежливо и с опаской излагала суть нашей проблемы:
– У нас бабушка, матушка моя, плоха совсем, на старости ей всякое дурное чудиться стало.
– Чудиться, говоришь?
– Ну, все что-то ходит, с кем-то говорит, все хлебушек кому-то крошит.
– А ей дурного пожелал кто, может?
– Не знаю, но она у нас очень тихая, ни с кем ведь не ссорилась.
– А кого она кормит-то?
– Да не знаю, ничего толком не говорит, все ей мерещится кто-то, вот недавно взяла карточки все, где наши бабушки да дедушки покойные были, расставила их за столом и посуду перед ними накрыла, под самую ночь почти что…
– Эвона как.
– Да… А потом кто-то ночью шумел все… И подвал открыл.
Баба Шура явно удивилась услышанному, она еще сильнее впилась в нас взглядом, тело ее едва заметно вздрагивало. Впечатление, что она чем-то тяжело больна, лишь усилилось. И все же, голос ее оставался таким же волевым. А теперь к нему, помимо всего прочего, добавились и нотки едва заметного волнения.
– А ты скажи вот мне, не умирал ли кто у вас поблизости-то или с родни?
– Да ну, не дай бог, все живы-здоровы, разве что в деревне умер один.
– А деревня-то ваша ведь за Машково стоит, так?
– Да…
– Ясно, а тот, кто умер-то, не с заболотских ли… Не с Осиново будет?
– Нет, это все наш, да он молодой был, напился в лесу, да ведь это же было уже после того, как мама вернулась.
– Откудова?
– Ой, да я же не с того начала, не так! Она ж у нас в лесу заблудилась, по самую неделю рабочую искали ее, не могли найти.
– В лесу заблудилась?
– Да, искали-искали – никак, а потом, когда нашлась, тут все и началось, не то что-то говорить стала.
– Что же это – не то?
– Да все говорит, у каких-то там была, все у них, говорит, а у кого – у них, сказать не может, все говорит, у них, там и поили ее, и кормили, и на тройке довезли.
Веки старушки начали подергиваться, пальцы, которыми она сжимала клюку, задрожали, но она при этом ни разу даже не моргнула. Если поначалу я еще удивился ее вопросу про осиновских и даже хотел ее аккуратно о чем-нибудь расспросить, то теперь это желание окончательно пропало. От ее взгляда становилось дурно, но я все же успел разглядеть, что один ее глаз был словно стеклянным и совсем не шевелился в отличие от второго, похожего на лампочку под высоким напряжением, что вот-вот взорвется. Старушка перевела взгляд обратно на тетю Таню, и ее рот широко открылся, словно она хотела зевнуть, но тут из ее пустого беззубого рта полились какие-то странные звуки.
– А… А… Ох… А-а-а… А-а-а… А… А-а… Вот как, значит. А как же она вернулась-то… от них… А?
– Дак как… А мы к одной бабушке тоже ходили, она нам записку дала… Сестричка моя пошла в лес, прочитала, и там так дурно потом было, плохо, мы к этой бабушке больше не ходим… Страшно очень.
– Это кто ж ее смог обратно-то? Кто… Какая бабушка-то?
– Да Воробьихой ее зовут, баба Дуня.
– А она с осиновских?
– Нет, но она замуж вышла по молодости, а потом, говорят, там жила, я-то не знаю, я ее уже только старой помню, когда она у нас в деревне жила.
– Во… О… Вот как… Ясно… А я думала… Все уже… А они тут еще… Черти…
– Что нам делать-то, баба Шура? Вы скажите, мы в долгу ведь не останемся.
– Нет! Нет! Ничего не надо! Нет! Я вам не помощница тут!
– Как?
– Нет, не смей, не помогу я тебе.
– А что же делать-то?
– И матушку твою заберут, хоть и вернули. Заберут, иначе не бывает.
– Да что же вы такое говорите, страшно, как нам быть-то?