Руслан Шило – Зацелованные солнцем (страница 11)
Чернолесов умолк, давая словам проникнуть в сознание Биттера. Рассказ был гладким, практически академическим, подготовленным, но в его глубине чувствовалась тревожная недосказанность. Слишком уж удобно легли кровавые легенды прошлого в мистические откровения прадеда Чернолесова. Слишком уж цепко держалась вера в нечто подземное и спящее.
– Благодарю вас, Аркадий Викторович, – тихо сказал Биттер, поднимаясь со своего места. – Это всё было весьма увлекательно. Позвольте мне переварить услышанное.
– Конечно, Яков Карлович, разумеется. Радостны дни ваши. Приятных снов. Надеюсь, история нашего края не слишком возбудила ваше воображение.
«
Биттер поднялся в свою комнату с тяжёлой головой. Образы кровавых ордынских казней, сумасшедшего казака, нашедшего серебро по наитию, и тёмного, спящего в земле бога смешались в нём в тревожный коктейль.
Биттер повалился на кровать, чувствуя, как каждая мышца ноет от усталости, а в висках стучит навязчивый ритм услышанных историй. Он погасил ночную лампу, и комнату поглотила густая, бархатистая тьма, нарушаемая лишь слабым отсветом луны в окне. Сознание его тонуло в вязком болоте полусна, где образы кровавых казней и спящих божеств смешивались в причудливый, тревожный калейдоскоп.
И тогда он увидел её снова – рыжую собаку. Она была на краю бездонного чёрного оврага, но теперь её движения были ещё более исступлённо-яростными. Собака не просто бежала за хвостом – она рвала его зубами, издавая приглушённые, хриплые взвизги, больше похожие на человеческие рыдания. Шерсть на её боку была взъерошена и слиплась от тёмной, будто мазутной, жидкости. Круги, которые она описывала, стали ещё более безумными, она вращалась как волчок на краю пропасти, и казалось, вот-вот сорвётся вниз, увлекая за собой этот сюрреалистичный мир. Её глаза, дикие и остекленевшие, метались, не видя ничего, кроме собственного хвоста – этого проклятого, ускользающего смысла её существования.
И там, по другую сторону оврага, встала другая фигура – высокая, прямая, как копьё: Соркуктани-хатун. Одеяние её было тёмным, тяжёлым, из струящегося шёлка, расшитым сложными золотыми узорами – стилизованными волками и солнцами с лучами-кинжалами. На голове её был высокий остроконечный головной убор – богтог13, украшенный нефритом и золотыми подвесками, отбрасывающими на её лицо зловещие, двигающиеся тени. Лицо её не было старым – оно было словно высечено из жёлтой слоновой кости, прекрасное и безжалостное, с глазами-щёлочками, в которых не было ни капли тепла или милосердия, лишь холодная, неумолимая ярость и горечь утраты.
Вдова монгольского хана не двигалась – она наблюдала. Её взгляд скользил по обезумевшей собаке с видом хозяина, наблюдающего за битвой своих псов. А потом её глаза – тёмные, бездонные – медленно повернулись к Биттеру и уставились прямо на него. Он почувствовал этот взгляд как физическое прикосновение – ледяное, проникающее внутрь, в самую душу, выворачивающее её наизнанку. Она видела его страх, его растерянность, его боль в ноге, его незащищённость. И в её взгляде не было ни интереса, ни ненависти – лишь безразличное, всевидящее изучение, словно она оценивала очередную возможную жертву для своих кровавых плах.
Ужас, чистый и первобытный, сковал Биттера. Он попытался закричать, отшатнуться, проснуться, но не смог. Его тело стало свинцовым, тяжёлым, пригвождённым к постели; дыхание перехватило. Он мог только лежать и смотреть, как безумная собака рвёт себя на части на краю тьмы, а через овраг на него смотрит воплощение мести – прекрасное и чудовищное. Это был сонный паралич во всей его ужасающей полноте: сознание ясное, а тело мёртвое, пойманное в ловушку собственного разума.
Он был заложником этой земли. Её боль, её смерть, её древнее, ни на миг не прекращавшееся проклятие проникало в него через сны, через рассказы, через сам воздух. И он с мучительной ясностью понял, что смерть мальчишки Федьки не была случайностью. Она была лишь новым витком, новым звеном в длинной, кровавой цепи, что тянулась из глубины веков, из времён Соркуктани и, возможно, ещё глубже. Боль здесь не случайна. Она – часть самой почвы.
Сон отступил, как отлив, оставив после себя лишь смутное, неприятное послевкусие. Яков Карлович Биттер открыл глаза, и первое, что он ощутил, – это неестественная, обманчивая лёгкость в теле. Нога, ещё вчера гневно напоминавшая о себе болью, молчала. Было тихо и странно пусто, будто ночной кошмар забрал с собой все симптомы, оставив лишь память о себе.
Он умылся ледяной водой, стряхивая остатки видений, и стал собираться. Сегодня нужно говорить с отцом Фаддеем и осмотреть окрестности ещё раз, приметливым взглядом.
Выйдя на улицу, Биттер ощутил всю прохладную прелесть алтайского утра. Воздух был чист и прозрачен, как горный хрусталь, и таким же холодным. Он обжигал лёгкие, пах влажной хвоей, прелой листвой и дымком из дальних труб. Солнце, ещё не набравшее силу, золотило макушки тополей, а на траве, поблёскивая, лежала густая серебряная роса. Усадьба Чернолесовых, окутанная утренней дымкой, казалась мирной и спящей. Где-то вдалеке кричали петухи, да с речки доносился ритмичный шум воды – единственные звуки, нарушавшие величественную тишину.
За домом Биттер заметил Марфу. Дородная женщина, красная от усилий и утренней свежести, развешивала на длинной верёвке бельё – простыни да рубахи, которые уже начали застывать на холодке, обретая жёсткость.
– Марфа, доброе утро, – окликнул он её. – Не скажете, где Аркадий Викторович?
Экономка обернулась, вытирая лоб тыльной стороной ладони.
– А, Яков Карлович! Радостны дни ваши! А барин-то ранехонько уехал, господин следователь. В уезд. Мужа барышни Александры встречать. Антон-то наш задержался с выручкой, дела там какие-то, а завтра как раз должен подъехать. С деньгами не шутят.
Биттер кивнул и, сделав паузу, решился спросить:
– Марфа, а что вы думаете о том, что случилось с Федькой? В деревне разное шепчут, а у вас, я смотрю, глаз зоркий.
Женщина на мгновение смутилась, затем её лицо стало суровым.
– А что в деревне шепчут?
– Да разное. В основном ересь, что злые силы это сделали, но мы то понимаем, что это дело рук человеческих.
– Ха, – лицо Марфы скривила неприятная улыбка, – кто вам такое сказал?
– О чём? – растерялся на мгновение Биттер, – о том, что это совершил человек? Ну, логика, дедукция, опыт…
– Нет, – остановила его Марфа, – кто вам сказал, что это злые силы устроили.
– Это ваша старуха. Агафья кажется.
– Вот кто точно старая ведьма, – скрипуче со злостью в голосе произнесла Марфа. – Болтает всякое-разное. У неё изо рта, кроме копоти и гадостей, ничего не сыплется. Вы не обращайте внимания. Это она так защищает себя от таких, как вы. От приезжих, чтобы не доставали расспросами.
– Хорошо. Я так и подумал, – осторожно заметил Биттер, – так что насчёт вас? Что думаете о случившемся?
Она с силой встряхнула очередную простыню, и та хлопнула по воздуху, как выстрел.
– Григорий-то, бондарь, он мне двоюродный брат по матери. Дело известное. Мальчик был непослушный, отец с него глаз не спускал, а тут появился этот тихий Ванька. Григорий его в подмастерья взял, как сына родного принял, работник отменный, руки золотые, а Федька завидовать стал. Злился, ругались они часто. И с отцом, и на Ваньку он брыкался. Да тот терпел, не отвечал. Федька всё ждал, когда его барин к себе заберёт, по усадьбе помогать. Не дождался.
Слова падали, как камни, в тишину утра. Новая деталь. Мотив? Ревность? Но чья?
– То есть вы думаете, что это Ванька мог его так?
– Мне думать некогда, господин хороший. Просто мысли мои такие. Вы спросили, я ответила.
– Скажите, Марфа, – Биттер перешёл на более повседневный тон, делая вид, что разглядывает узоры на заиндевевшей простыне. – Григорий человек грамотный. Он газеты читал Ваньке, чтобы развить парня?
Марфа на мгновение удивилась повороту беседы, но кивнула.
– Да, это точно. Григорий сам читать-писать обучен, всегда говорил, что мастер должен быть с головой, так и Ваньку наставлял. И газеты ему читал, и книжки какие-то по ремеслу, что из города привозили… Всё ему в голову вкладывал.
– А газеты… откуда он брал? – Биттер старался, чтобы голос звучал просто из любопытства.
– Да себе выписывал! – буркнула Марфа, вешая последнюю рубаху. – Ему из уезда раз в неделю привозили. Так у него в сенях целая кипа этих газет старых лежит, на растопку бани, небось.
В голове у Биттера что-то щёлкнуло: тихо, но отчётливо, как будто последний кусочек пазла, до которого никто не додумался, встал на своё место. Он вспомнил дело Пастуха в Петербурге. Как гремела пресса, как даже самая захудалая газетёнка считала своим долгом разместить на первой полосе статью об убийце, да как можно больше подробностей описав или приукрасив от себя. И тут – тихий, замкнутый парень, терпящий издёвки и взбучки, имеющий доступ к старым газетам. Есть возможность узнать о методах и ритуалах столичного упыря, копировать их, вдохновляться ими, добавляя свои, местные, мистические детали.