Руслан Муха – Партизан. Операция «Красный Берег» (страница 42)

— Человек пятьдесят, если быстро собрать, — ответил тот, и в его голосе сквозила сдержанная тревога. — Еще с два десятка, когда вернутся с заданий. Молодежь… Но необстрелянных брать ли? И кого-то оставлять в лагере нужно.

— Значит, берём всех. Молодые у него не обстреляны. Ты гляди! Только показывают такие результаты, как Степан, что хоть в «четверку» его, — отрезал Лебедев. — Разделим на четыре группы. Первая — ударная, двенадцать человек, самые опытные и быстрые. Заходят с тыла, бесшумно снимают часовых и растворятся в ночи. Их задача — проникнуть в госпиталь и взять генерала.

Лебедев посмотрел прямо в глаза Белому. Командир отряда явно же проявлял скепсис. Но ничего поделать не мог, приходилось ставить под угрозу само существование отряда.

Между тем, командир диверсантов продолжал:

— Вторая группа — прикрытие, двадцать бойцов. Они блокируют выходы и периметр, создавая непробиваемое кольцо, отсекают охрану, не давая подойти резервам. Третья — отвлекающая. Начинают шумовой бой с противоположной стороны, наводят суматоху, чтобы стянуть туда всю охрану, как слепых псов на ложный след. Четвёртая группа остаётся в лесу, в трёх километрах от госпиталя. Их задача — встретить. Забрать детей и раненых, а затем сразу уводить их прочь. После выполнения задачи все группы отходят к ним, и вместе уходим вглубь леса, к заранее подготовленным стоянкам. Отход должен быть чётким, как по часам.

— А детей сразу к «Суражским воротам» не поведём? — спросил я, пытаясь представить себе этот путь.

В моих словах сквозила наивная надежда на быстрое решение. Но я лишь подыгрывал им, дабы не слишком выбиваться из образа пацана и направлять туда, куда нужно мне. Слушал и вникал. И особых замечаний у меня не было. Нет, я бы несколько изменил план. Но выступать с мелочами не стоило. А так ляпов, того, что явно ошибочно, не заметил.

Пауза затягивалась. Мне никак не отвечали по детям. Но я продолжал требовательно и настойчиво смотреть на Лебедева.

— Нет, слишком опасно, Степан, — Лебедев покачал головой, его взгляд стал серьёзным, почти мрачным. — До ворот сотни километров по прифронтовой зоне. Каждый метр пропитан смертью. Сначала переправим их в глухой лес, где наши люди знают каждую тропу. А оттуда будем выводить небольшими цепочками, с опытными проводниками. Это займёт не меньше месяца. Медленно, но верно.

Лебедев обвёл нас тяжёлым, пронизывающим взглядом, заставляя каждого почувствовать вес его слов.

— Нам нужен этот немец, — грозно произнес он. — Без него весь риск, все жертвы, которые мы, возможно, понесём, теряют смысл. Выступаем через четыре дня. За это время я должен получить от Центра подтверждение операции, а также оружие и взрывчатку. Белый, готовь людей. И готовь их как на смертный бой.

Белый нахмурился. Реалии партизанской жизни были куда прозаичнее героических планов.

— А если сил не хватит? — спросил он, и в его голосе слышалась неприкрытая горечь. — И чем воевать, майор? У нас патроны наперечёт, мы каждую гильзу собираем.

Лебедев, не говоря ни слова, придвинул к себе чистый лист бумаги, быстро набросала несколько строк.

— Я запрошу у Центра авиацию. Нам нужны автоматы, патроны к ним, гранаты и хотя бы десяток килограммов тротила — пусть скинут на нашу точку по координатам. Если штаб даст добро, через два-три дня груз будет на месте. Если нет — пойдём с тем, что есть в наличии. Выбора у нас нет.

— А если откажут? — Белый не скрывал своих сомнений, его брови сошлись на переносице. Он видел слишком много отказов, слишком много пустых обещаний.

— Не откажут, — Лебедев поднял на него жёсткий взгляд, в котором читалась непреклонная уверенность. — Я не просто так здесь нахожусь, Владимир Александрович, у меня прямые полномочия. Нас ждут в Центре. Я передам, что мы идём брать генерала, и они вышлют всё, что потребуется. Но учти: по данным разведки, этот штабной чин пробудет в Красном Береге от силы две недели. Больше он там не задержится. А значит и у нас времени четыре дня.

— Четыре дня на всё про всё? — задумчиво протянул Белый, словно прикидывая в уме немыслимые сроки. — Маловато. Убийственно мало.

— Именно, — кивнул Лебедев. — Поэтому затягивать нельзя ни на час. На подготовку людей и получение груза у нас всего четыре дня. Ещё трое суток уйдёт на скрытный переход и доразведку на месте. Если немцы свернут штаб раньше времени, если генерал Юлиус фон Бурнут уедет — мы упустим единственный шанс, и тогда все наши усилия будут напрасны.

Разговор явно был закончен, но в моей голове уже давно сидела одна мысль, которую я держал про запас. И вот наконец подвернулся шанс. Я перевёл взгляд с карты на Лебедева и обратился:

— Товарищ майор, — уверенно начал я, — разрешите создать отряд из подростков. Многие из них уже показали себя в деле. Они не боятся леса, знают, как выживать в любых условиях. Если дать им оружие и обучить, хотя бы основам, — они принесут пользу Родине.

Белый скептически усмехнулся, его губы искривились в пренебрежительной гримасе.

— Опять ты за своё, Степан, — процедил он сквозь зубы. — Что, боевые ясли нам тут устраивать?

Но Лебедев задумался. Его взгляд, словно маятник, несколько раз перемещался с моего лица на Белого, а затем обратно.

— У нас уже есть такие отряды, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучало неожиданное понимание. — И «сыны полка» на фронте, и партизанские группы из подростков в других местах. В некоторых соединениях это действительно работает. Если ты готов за них отвечать, если они не подведут, и ты веришь в них, — я даю согласие. Сформируй отряд. Подготовь их за эти дни. Посмотрим, что из этого выйдет.

Белый хотел было возразить, но Лебедев остановил его коротким, решительным жестом, не оставляющим места для споров.

— Время покажет, Владимир Александрович. Если Степан готов взять на себя такую ответственность — пусть пробует. У нас любой боец приближает победу. Особенно здесь, в оккупации. Каждый человек на счету, людей катастрофически мало. Хуже не будет. Мы не можем пренебрегать никакой помощью. Да и можно было бы думать, как твой отряд переводить в бригаду. Вот… обрастай отрядами.

С этими словами Лебедев резко поднялся, давая понять, что дискуссия окончена.

— Товарищи… за работу! — сказал он.

Я вышел из землянки, ощущая, как плечи сами собой расправляются, а лёгкие наполняются прохладным воздухом.

Вечер уже накрыл лес. Большинство партизан уже спали или отдыхали в тишине в закутках. Мысли о землянке, о мягкой подстилке и о беспробудном сне, казались единственным спасением от навалившейся усталости и груза сегодняшнего дня.

Но не успел я сделать и пары шагов в сторону землянки, как из тени, меня решительно потянули за руку.

Передо мной возникла Лиза. Её глаза светились в темноте, полные тревоги и чего-то ещё, неуловимого.

— Я знала, Степан, — прошептала она, голос её дрожал от сдерживаемых эмоций, — знала, что тебя оправдают! За такой подвиг… тебя не могли не оправдать. Ты же не в обиде на меня?

Её руки крепко сжимали мои ладони, словно она боялась, что я вырвусь, развернусь и уйду, оставив ее наедине со своей измученной совестью.

— Я не в обиде, Лиз, — спокойно улыбнулся я. — Но сомнения в том, что могу тебе довериться, есть. Сама понимать должна.

Она открыла рот, словно собираясь что-то спросить, но слова замерли на губах, не успев вырваться наружу. И тут же, она вдруг, резко подавшись вперёд, впилась в мои губы жарким, отчаянным поцелуем.

В этом поцелуе не было ни капли романтики. Только горький привкус вины за вынужденное, продиктованное жестким уставом предательство, и дикий, пульсирующий адреналин. От неожиданности я на долю секунды опешил, но молодое тело, отреагировало быстрее, чем разум успел скомандовать «отставить».

Я ответил на поцелуй. Жёстко и властно. Мои руки, словно живя своей собственной жизнью, скользнули по её спине, спустились ниже и уверенно, по-хозяйски сжали упругие ягодицы, вжимая горячее женское тело в себя. Лиза тихо, прерывисто выдохнула, поддавшись навстречу, словно ища защиты, опоры и полного забытья в этой внезапной вспышке первобытной страсти.

И в этот самый момент, когда грань контроля уже начала истончаться и рваться, когда я услышал полный истомы стон, а ее руки поползли под мою гимнастерку, нащупывая ремень, из густых зарослей неподалеку донесся приглушённый, сиплый шепоток.

— Гля, Михалыч, чё делается… — хрипло пробасил кто-то в темноте.

— Тихо ты, дурень, спугнёшь! — зашипел второй старческий голос.

— Да куда там спугнёшь, он её уже за зад ее мацает. Как думаешь, завалит он её сейчас в кусты или нет?

— Да ну, не сдюжит малец. Это ж энкавэдэшница, она ему потом за такое самоуправство причандалы-то отстрелит…

— А я говорю, трахнет! Ты посмотри, как присосались, аж искры летят… Спорим на кисет махорки?

Я резко отстранился, словно меня окатило ледяной водой из колодца. Слух мгновенно вычленил направление, откуда доносились звуки.

Лиза, тяжело дыша, сначала непонимающе заморгала, глаза дико сверкнули от возбуждения. А в следующее мгновение до неё донесся сдавленный скабрезный смешок из кустов.

Она испуганно замерла. В бледном свете луны было отчётливо видно, как густая, пунцовая краска стыда заливает её лицо. Сержант госбезопасности, элитный боец, хладнокровный снайпер… сейчас она выглядела как застуканная на сеновале деревенская школьница.