Руслан Муха – Партизан. Операция «Красный Берег» (страница 37)

Утреннее солнце едва пробивалось сквозь кроны, когда мы снова снялись с места. Впереди ждал еще один долгий день, разбитый на две части — короткую передышку на ходу и полуденный отдых. Провизия подходила к концу: мы догрызли трофейные галеты, сухари и делили последние крохи фарша и творога.

Но ночной сон вернул ребятам силы, и шаг стал увереннее. Шли слаженно, словно каждый давно знал свое место в этом маленьком строю. Подгонять никого не приходилось — общее стремление оказаться в безопасности двигало отряд вперед лучше любых слов. Гром серым призраком скользил впереди, то и дело замирая и проверяя тропу.

Чаща постепенно редела, становясь прозрачнее и светлее. Я вскинул ладонь, подавая сигнал. Дети замерли мгновенно, превратившись в натянутые струны; их взгляды, полные немого вопроса, впились в моё лицо.

Я замер, вслушиваясь в тишину леса. Сквозь плотную стену кустарника донесся живой, едва уловимый гул: обрывки приглушенных мужских голосов, едва слышный лязг металла о металл и густой, тягучий запах кострового дыма, смешанный с ароматом прелой хвои.

Наконец-то. Лагерь.

— Ну всё, бойцы, выдыхайте, — тихо произнес я, глядя в их уставшие лица. — Мы дошли. Здесь свои.

Лица детей на мгновение просияли от радости. Вот и долгожданное завершение нашего изнурительного пути. Казалось, каждый из них готов был броситься вперед, к спасительным кострам, к взрослым, к своим. Но стоило нам сделать еще несколько шагов, как пространство вокруг словно сжалось. Лес, еще секунду назад казавшийся спасительным убежищем, вмиг стал враждебным.

Из ельника, прямо нам наперерез, бесшумно вынырнули двое. В гражданской одежде, но потемневший от времени и замасленная, винтовки, немецкие карабины, в руках.

— Стой! — голос одного из них я сразу узнал. Тимох Смугляк сделал шаг вперёд, ткнув дулом автомата в воздух перед моим животом. — Кто такие?

— Свои, — ответил я спокойно. — Группа с детьми. Остальные уже дошли?

Смугляк не ответил. Он окинул меня цепким, сканирующим взглядом. Затем на его губах промелькнула гадкая, почти торжествующая усмешка. В этот момент до меня дошло: он уже знал, что меня ждет. Его взгляд говорил громче любых слов: «Попался».

Ну есть в этом и хорошая новость: по крайней мере, теперь я точно знал, что Лиза с группой дошла.

— Стой здесь. Держи его на прицепе, — бросил Тимох напарнику, не сводя с меня глаз. — Нужно доложить Белому. И никакой он не свой, пакуль камадзир не кажа!

Второй дозорный, молодой парень с настороженным лицом, перевел ствол карабина мне в грудь. Его взгляд на секунду метнулся за мою спину, туда, где у кромки кустов, прижавшись друг к другу, замерли трое мальчишек и Гром.

— И пса яшчэ прытащили… — усмехнулся дозорный, сплюнув в сторону. — Где вы еще и гэта чуда-юда откопали?

— Он умный и хороший, он нас защищал, — яростно бросил Микула, выступая чуть вперед.

Дозорный лишь усмехнулся, окинув собаку оценивающим взглядом:

— Ну, кали таки умный защитник, як ты говорышь, малец, значить, у лагере нам такой пригодится. Но усе вырашить камандир.

— Детей — в санчасть и покормить, — отрезал я, сохраняя ледяное спокойствие. — Им нужен отдых.

— Детей — в пункт, это понятно, — повторил дозорный, словно пробуя слова на вкус. — Обождите пока.

Смугляк быстро вернулся. Его лицо буквально сияло торжеством. Он остановился передо мной, победоносно улыбнулся, явно наслаждаясь моментом.

— Ну что, герой? — произнес он, смакуя каждое слово. — Дошел? А тяперыча отвечай за свое. Ты у нас, значить, тяпер дезертир. И спрос з тябе теперь как з предателя.

Он сделал короткий, резкий жест рукой, приказывая напарнику уводить детей.

Я увидел, как Тарас, сжав зубы, обернулся; его взгляд был полон тревоги. Юрка испуганно вжался в плечо Микулы. Дети были растерянные, не понимали, почему их встречают с холодными стволами. Я едва заметно кивнул, подмигнул, ободряя, чтобы хоть как-то унять их страх.

— Все в порядке, бойцы, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал ободряюще. — Идите. Не бойтесь.

Они скрылись в чаще, ведомые дозорным. Я остался один, чувствуя спиной дуло автомата Тимоха. Что ж, мы дошли. Я выполнил свою часть сделки — вывел их, спас, сохранил. Остальное теперь не имело значения.

Смугляк не переставал тянуть гадкую лыбу, зыбкая на меня довольным взглядом.

— А что ты, Степкa, гляжу, раскис, — произнес он с издевкой, растягивая слова. — Думал, сейчас хлеб-соль вынесут? Поклоны отбивать начнут, благодарностями осыпать?

Его слова меня ничуть не задели. Я был настолько выжат, что мне стало совершенно плевать, где забыться сном. Пусть даже хоть в арестантской яме. Весь мой мир сузился до одной точки: гущи лагеря, где среди теней и всполохов костров растворились те, ради кого я прошел через этот ад.

Нина, Аким… Как они там? А Мартын — дошел ли, подлечили ли ему ногу? Справилась ли Лиза, довела ли пленного? Не истек ли кровью Алесь?

Я пытался высмотреть хоть кого-то из своих, пока Тимох гнал меня вперед, жестко подталкивая в спину. Вокруг мелькали угрюмые лица партизан; они провожали меня взглядами — в которых, как я вдруг понял, не было осуждения, лишь холодная, усталая благодарность. Но мне было всё равно. Я упорно сканировал толпу, выискивая своих.

И тут я их увидел.

Среди мелькающих фигур в сумерках лагеря я вдруг заметил знакомые лица. Паренек, которому мы отдали сапоги немца, застыл на месте, растерянно глядя на меня. Рыжая девчонка, до боли похожая на Веронику Зосимову, смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых читалось немой ужас и непонимание.

Мое сердце пропустило удар, когда из толпы метнулась девчонка с косой. Она рванулась вперед, дергая за рукав Нину, в её глазах было чистое, детское отчаяние. Нина застыла, увидев меня, рванула было вперед, но Марыська, стоявшая рядом, резко и твердо вцепилась в неё, остановив.

А затем я увидел Лизу. Она стояла чуть поодаль, в полутьме, там, где солнечный свет не доставал до её лица. Она куда-то с задумчивым видом шагала, но резко застыла на полпути. Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами. И в этом взгляде — только безмерная, тяжелая тоска и болезненное, почти осязаемое извинение.

Тимох снова ткнул меня в спину:

— Чаго встал, дезертир? Любуешься? Ну, насмотрелся — и будет. Больше может и не увидитесь!

— Чекалов долетался, а ты договорился, пес, — сказал я.

А потом спрыгнул в темноту, чувствуя, как за спиной с глухим стуком опускается тяжелая, грубо сбитая деревянная заслонка. С той стороны ее тут же приперли увесистым бревном.

Перед глазами все еще застыло полное сожаления и раскаяния лицо Лизы.

В нос ударил густой, затхлый запах сырой земли, прелой травы, чего-то застоявшегося и резкий, тяжелый душок от стоявшего в углу ведра. Но, как ни странно, этот мрак принес неожиданное успокоение.

Кряхтя как старый дед, я устроился на полу, чувствуя, как ноющие после долгого пути ноги наконец-то расслабляются. Привалившись спиной к шершавой земляной стене, я посмотрел вверх, туда, где в узкую щель деревянной заслонки пробивался тонкий, почти бледный лучик света. Невольно улыбнулся.

Ну и отлично, после всего пережитого, этот полумрак подарил долгожданное спокойствие. Внешний мир с его тревогами, погоней и страхом за детей остался там, наверху. Не было бы счастья, как говорится, да несчастье помогло. Наконец-то удастся выспаться вдоволь.

Но отдохнуть как следует мне не дали. Скрип дерева раздался внезапно, бесцеремонно выдергивая меня из сна. Тяжелое бревно с глухим стуком отвалилось в сторону, и деревянная заслонка с грохотом приоткрылась, впуская внутрь поток холодного воздуха и резкий дневной свет.

На пороге, четко выделяясь на фоне дверного проема, стоял человек. На нем была плотная камуфляжная накидка, скрывавшая фигуру, а из-под капюшона на меня уставился строгий, пронзительный и совершенно не терпящий возражений взгляд.

— Выходи, — коротко и властно скомандовал он.

Я зажмурился от света, прикрывая глаза ладонью, и хрипло ответил:

— Меня сюда заперли как арестанта. А значит и выпустить меня может только командир.

Незнакомец даже не шелохнулся. На его лице не дрогнул ни один мускул, лишь голос прозвучал еще холоднее:

— Твой командир сделает ровно то, что я ему скажу. Выходи.

В голове мгновенно прояснилось. Взгляд невольно зацепился за оружие. В руках незнакомец держал ППШ. Тот факт, что передо мной был именно этот автомат, а не старый ППД, сразу заставил внутренне подобраться. Я понимал: передо мной очень серьезный «товарищ». В конце года такие новинки еще не успели массово поступить в армию, и обладание подобным стволом сейчас означало, что человек входит в списки «первой очереди» на получение новейшего вооружения.

Такая уверенность и властность могли означать только одно: передо мной стоял либо наглый диверсант, умудрившийся пройти немецкие посты, либо какой-то важный представитель Ставки, перед которым любое местное начальство будет ходить по струнке. Спорить в такой ситуации было себе дороже.

Вздохнув, я тяжело поднялся, отряхивая с одежды прилипшие соломинки. В душе шевельнулось искреннее, глубокое сожаление. Подумать только, ведь все так удачно складывалось! Мог бы еще денек-другой совершенно законно, на казенных-то харчах, поваляться на этой прелой соломе. Но выспаться мне так и не дали.