Руслан Муха – Партизан. Операция «Красный Берег» (страница 32)

— Или пленный, — подал голос Фогель. Он стоял чуть поодаль, у корней старой березы, держа в руке потемневший грязный лоскут. — Нашёл вот. Заскорузло уже, но кровь свежая.

— Дай Герде, — велел Айдингер.

Фогель поднёс окровавленную тряпку к морде овчарки. Та шумно втянула воздух, тихо заскулила и сразу потянула в сторону, к брошенному у кустов рваному холщовому мешку — запах совпадал. От мешка след вел к одной из узких троп, уходящих в непролазную чащу.

— Кровь одного и того же человека, — резюмировал ефрейтор, с трудом удерживая овчарку за ошейник.

Айдингер молча кивнул. Он внимательно осмотрел этот след, затем перевёл холодный взгляд на другую тропу — ту, что вела в противоположную сторону. Там картина была иной: множество неглубоких следов, сломанный кустарник и широкая полоса примятой травы, будто волокли что-то тяжелое на волокушах.

— Все верно, они разделились именно здесь, — произнес командир, указав рукой. — Дети и основная масса пошли туда. А сюда, в чащу, ушла группа с раненым.

— Зачем? — непонимающе нахмурился Шмидт.

— Чтобы сбить нас со следа. Или… — Айдингер замолчал, хмуро глядя на развернутую топографическую карту, которую уже достал и расстелил на колене Беккер. — Или у них была цель не только спасти детей. Эти лесные крысы ничего не делают просто так. Может и делают, и они не умнее дерева, но лучше не недооценивать этих животных.

Беккер провел ногтем по плотной бумаге, указывая их примерное местоположение.

— Здесь мы. Если они отходили от Красного Берега, то вполне могли уйти на северо-восток. Там болота, непролазная трясина. Глухие места. Если мы их засекли в Лучине, значит, по логике, они будут пробиваться обратно к своим. — Или уйдут на юг, — возразил Шмидт, вглядываясь в темнеющую стену леса. — Там хвойник, лес гораздо плотнее. Легче спрятаться.

— Герда поведет, — отрезал Айдингер. — Ей запах дали, она с него не сойдет.

Фогель сделал шаг вперёд, не отрывая взгляда от узкой тропы, на которую указывала собака:

— Мы можем пойти по кровавому следу раненых. Настигнем их гораздо быстрее. Они идут медленно, тащат тяжесть. Добьём подранков, а если это пленный — отобьем. — Он вопросительно посмотрел на Айдингера. — И того, кто их ведет, возьмем живьем. В гестапо или абвере быстро выведают у него позиции всего отряда.

Айдингер на мгновение задумался. Взять живым проводника бандитов — хороший улов, это тянуло на Крест. Но задача у них была сложнее. Здесь, в этих проклятых лесах, нужно было действовать с предельной осторожностью и холодным расчетом, иначе сам станешь дичью. Он отрицательно покачал головой:

— Нет. Это может быть ловушка. Они уже не раз доказывали, что умеют думать. Могут устроить засаду. Или специально увели раненых в сторону, как приманку, чтобы мы клюнули и пошли туда, позволив основной массе уйти.

— Тогда давайте разделимся, — предложил Беккер, поправляя ремень карабина. — Я со Шмидтом и Гердой пойду по широкому следу, а вы с Фогелем — за ранеными. Встретимся в условной точке.

— Исключено, — жестко оборвал его Айдингер. — Держаться всем вместе. Я больше не намерен терять здесь людей.

Он обвел тяжелым взглядом своих егерей. Беккер, Шмидт, Фогель — всё, что осталось от их полнокровной группы, вошедшей в этот зеленый ад месяц назад. Каждый ствол теперь был на счету.

— Идём по широкому следу, — принял окончательное решение командир. — Дети будут их сильно тормозить. Им придется делать много остановок на отдых. А раненые… если они не дойдут, то сдохнут сами. Или их уже волокут мертвыми, чтобы по-тихому закопать. Это не наша забота.

Беккер молча кивнул, торопливо свернул карту и сунул ее в командирский планшет.

— Световой день кончается, — сказал Айдингер, взглянув на небо сквозь кроны деревьев. — Надо торопиться. Если повезёт, они скоро встанут на ночной привал. Тогда… — он снова посмотрел на своих людей, и в его голосе лязгнул холодный металл. — Перестреляем их спящими. И возьмём того, кто нам нужен. Пусть Герда берет другой след, собачий.

Фогель коротко кивнул. Шмидт привычным движением проверил фиксацию магазина. Беккер посмотрел на темнеющее небо, где над верхушками елей уже гасли последние багровые полосы заката.

— Ночь будет тёмная, — глухо сказал Фогель. — Безлунная.

— Тем лучше для нас, — процедил Айдингер. — Пошли.

Шмидт подвёл Герду к чужому собачьему следу, опустив ее морду к самой земле.

— Such! Spur! (Ищи! След! — нем.) — негромко, но властно скомандовал он.

Овчарка шумно втянула носом воздух, фыркнула, прочищая ноздри, а затем уверенно рванула в чащу. Ищейка уже почти скрылась в густом подлеске, когда Айдингер издал короткий, едва слышный свист сквозь зубы — сигнал к выдвижению. Собака тут же сбавила темп, готовая вести группу дальше. Четыре серых тени бесшумно нырнули в заросли, мгновенно растворяясь в плотных вечерних сумерках леса.

Глава 16

Жлобинский район

21 мая 1942 года

Мы шли долго. Настолько, что я давно потерял счёт времени — казалось, мы бредём сквозь этот враждебный, сырой лес целую вечность. Вторая ночь без сна давала о себе знать: под веки словно насыпали песка, воспаленные глаза слипались, тягучие мысли путались в голове, а промокшие сапоги казались налитыми свинцом. Лямки мешка и ремень винтовки безжалостно резали стертые плечи. Но останавливаться было нельзя.

Ребята, измученные переходом, угрюмо молчали. В темноте слышалось только их тяжелое, сбитое дыхание, хлюпанье грязи да предательский хруст веток под ногами. Гром бежал впереди, растворяясь во мраке, затем бесшумно возвращался, тыкался влажным носом в мою опущенную ладонь, ловил взгляд, будто спрашивал: скоро ли привал?

Микула сдался первым.

Мальчишка рухнул на землю прямо посреди невидимой тропы, обхватил худые колени, уткнулся лицом в ладони и замер. Его плечи под драной рубахой мелко тряслись. Он не издал ни единого всхлипа, только прерывистое, больное, сиплое дыхание, разрывающее грудь.

— Не могу больше, — выдавил он сквозь плотно сжатые зубы. — Не могу… не могу… Простите, не могу…

Я остановился, обернулся, вслушиваясь в черную чащу за спиной. Тарас и Юрка тоже замерли, безучастно глядя на сдавшегося товарища. У них самих сил едва хватало стоять. А у того начиналась сущая истерика.

Гром метнулся к парню, заскулил, ткнулся носом в его грязное лицо, попытался лизнуть в щёку. Микула даже не пошевелился.

— Не могу… хоть минуточку… хоть секундочку полежать… Не могу больше… Бросайте меня здесь, товарищи, не гибните за ради меня.

Я подошёл, присел рядом на корточки, положил тяжелую руку на его вздрагивающее плечо:

— Ну что ты, боец? Держись, не раскисай. Нельзя останавливаться. А путь у нас еще неблизкий.

— Не могу, — глухо повторил Микула, не поднимая головы. — Убейте лучше. Не могу больше, сил нет… совсем нет…

Я огляделся. Вокруг стояла такая темень, что хоть глаз выколи. Ни луны, ни звезд — небо плотно затянуло тяжёлыми тучами, а колючие еловые лапы сплетались над головами в сплошной шатёр. Искать безопасную лежку вслепую, когда за спиной могут идти каратели — то ещё удовольствие, но выбора у меня уже не было. Пацаны просто умрут на ходу.

— Встать! — жестко припечатал я. — Не можешь? Ты, теперь когда ешь от пуза, когда жизнь спасаешь свою и уже человек, ты право имеешь бороться! Не можешь? Покоришься? Тогда нихрена ты мне не товарищ.

Я демонстративно отвернулся. Не увидел, но почувствовал, что он встает, кряхтя, натужно, собрав волю в кулак, но встает.

Так что дело сделано и паника отодвинута характером, жаждой быть свободным и сильным, мстить, а не оставаться куском безропотного мяса. Такие будут сражаться. Они приблизят победу.

— Ладно, — выдохнул я, заставляя себя подняться. — Ищем место на ночлег. Поднимайся, Микула! И еще раз вот так струсишь и жалеть себя станешь, то не товарищ ты нам. А так… сявка.

— Я не сявка! — осклабился он.

А я только мысленно улыбнулся. На правильную, злую эмоцию парня вывел. Значит стиснет зубы и будет работать.

Мы свернули с тропы и двинулись в чащу. Шли медленно, как слепые, ощупывая сапогами нетвердую почву, раздвигая жесткие ветки одеревеневшими руками. Гром шёл вплотную, прижимаясь к ноге.

Наконец мы наткнулись на глубокую выемку, практически звериную нору под корнями рухнувшей сосны, густо заваленную сухим лапником и буреломом. Я осторожно заполз внутрь, проверил руками углы, понюхал воздух — зверьем не пахнет, сухо, палая хвоя еще держит тепло, и пронизывающий ветер сюда не задувает.

— Забирайтесь, — шепотом велел я. — Быстро.

Микула вполз туда первым, за ним, на четвереньках, втиснулись Тарас и Юрка. Они сбились в кучу, как щенята, согревая друг друга. Я привалил вход ветками, замаскировав дыру, и оставил лишь узкую щель для ствола и чтобы слушать лес.

Гром устроился снаружи у самого входа, сливаясь с корнями. Положил лобастую морду на вытянутые лапы, но глаз не закрыл — я видел, как они тускло поблескивают во тьме, ловя каждое движение.

Через минуту Микула уже провалился в сон, задышал тяжело, надрывно, иногда жалобно всхлипывая, будто продолжал плакать даже в своем больном забытьи. Тарас почти сразу тревожно, с тонким присвистом захрапел то и дело вздрагивая всем телом. Юрка еще какое-то время шуршал хвоей, ворочаясь с боку на бок, никак не мог умостить ноющее тело, но вскоре и он провалился в спасительную дремоту.