Руслан Муха – Партизан. Операция «Красный Берег» (страница 29)
Интерлюдия
Бобруйск
20 мая 1942 года
Кабинет коменданта Бобруйска, обустроенный в просторном здании бывшего городского комитета партии, насквозь пропах табаком, кофе и въедливым, кислым душком. То ли это была согревающая мазь от ревматизма, которой оберст-лейтенант Дикман спасался от белорусской сырости, то ли карболка — санитары с самого утра драили полы в гулких коридорах. Этот застарелый запах намертво въелся в обивку кресел, в тяжелые бархатные портьеры и в каждую щель рассохшегося дубового паркета.
Дикман восседал за столом, вольготно развалившись в кресле. Его багровое, хорошо откормленное на тыловых пайках лицо лоснилось от скрытого удовольствия. Ещё бы, сейчас он имел полное, подкрепленное уставом право отказать этому заносчивому фронтовому выскочке из Абвера и с наслаждением утереть ему нос. Но виду комендант не подавал, старательно удерживая маску ледяной, непоколебимой суровости.
Гауптман Айдингер стоял у окна. Снаружи, сквозь серый утренний туман, доносился ритмичный лай команд — на плацу строился караульный взвод. Туго забинтованная под галифе нога пульсировала ноющей болью от растяжения мышцы, каждую секунду напоминая о той проклятой погоне в лесных болотах. Лесные разбойники ушли тогда буквально из-под носа. Растворились в чащобе вместе с девчонкой-снайпером и тем бешеным мальчишкой-оборванцем, который посмел поднять руку на его тренированных егерей.
— Ваш ответ? — не оборачиваясь, холодно бросил Айдингер, глядя в мутное стекло.
— Я уже ответил вам, гауптман, — жёстко отрезал Дикман, с нажимом перекладывая бумаги на столе и откровенно смакуя каждое слово. — Нет. Гарнизон истощен. У меня нет ни единого солдата для вашей личной мести.
Айдингер медленно развернулся. Сузил блеклые глаза, измерив коменданта долгим, не предвещающим ничего хорошего взглядом.
— Месть тут ни при чём, герр оберст-лейтенант, — глухим голосом ответил Айдингера. — Речь идёт о безопасности целого сектора. Те, кто напал на моих егерей, — не просто лесные бандиты, как вам удобно писать в отчетах. Они действовали профессионально: грамотная засада, прикрытие, пути отхода. У них есть снайпер, толковый командир, знающий тактику пехоты и диверсий. И теперь, как мы выяснили, они точно знают, где находится госпиталь в Красном Береге. И главное — знают расположение высших чинов, которые там восстанавливаются после Восточного фронта.
— Это если лейтенант расскажет все, — парировал комендант.
Но Дикман понимал, что рассказывают все и все, всегда. Главное, чтобы были те, кто умеет задавать вопросы, чтобы от пыток и психологического прессинга сердце не остановилось, или с ума человек не сошел.
— Я вижу, господин оберст-лейтенант, что вы сами же и опровергли свои суждения. И что, если выйдет так, что госпиталь придется закрыть? А ведь новая методика излечения привлекла внимание и к коменданту Жлобина и к вам. Того и гляди, в Берлин за повышением отправитесь, — сказал Айдингер.
Наживка была скормлена. Более всего Дикман желал повышения. Но тут же… Если диверсия, если вот так разгуливают партизаны в районе, который был определен, как мало рисков встретить лесных бандитов, то и о повышении речи быть не может.
— А какие у вас доказательства, гауптман, что в Красном Береге действовали подготовленные диверсанты, а не просто очумевшие местные мужики, случайно дорвавшиеся до брошенного в сорок первом оружия? Где гарантия, что, выделив вам людей, вы не положите их в болотах, как бездарно потеряли свою группу?
Он ударил по самому больному месту. Намеренно, с хирургической точностью. На впалых щеках Айдингера заходили желваки. Комендант с явным наслаждением наблюдал за этой безмолвной борьбой офицера абвера со своей яростью.
Но Айдингер не сорвался. Он отлепился от окна, растяжение тут же дало о себе знать, и угрожающе шагнул к массивному столу, нависая над разложенными картами, и тихо, почти шёпотом произнёс:
— А вы так и не даёте мне возможности это доказать. Я могу полностью истребить этих разбойников. Выжечь их из лесов, очистить наши новые территории. Мне нужны люди. Всего пять человек. Отборных солдат с опытом лесных зачисток.
— Пять человек? Это кроме своих егерей? Ах, да, после отъезда вашего покровителя, я тут, как русские говорят: «И царь и Бог». Так что и своих солдат вы не можете взять, — Дикман нехорошо усмехнулся. — Пять лучших сынов Германии, чтобы вы с ними полезли в бурелом и пропали, как в прошлый раз? Нет, Айдингер. Мой комендантский батальон и без ваших авантюр поредел. Вчера пришлось отправить два взвода на усиление в тот же Красный Берег. Сначала вы в своих шпионских играх подставили моих парней в Лучине. Теперь эта кровавая баня у Красного Берега. Мои солдаты гибнут, гауптман. А вы пришли ко мне за добавкой, как ни в чем не бывало.
— Ваши солдаты, герр оберст-лейтенант, — ледяным тоном парировал Айдингер, — выполняли прямые приказы вашего же штаба.
— Я сказал — нет! — рявкнул Дикман и для убедительности тяжело стукнул пухлым кулаком по столу. — Это моё последнее слово. На этом наш разговор окончен. И не думайте, что ваше высокое покровительство делает возможным давить на мое мнение. Свободны.
Айдингер медленно выпрямился, принимая строгую уставную стойку. Его заостренное лицо окончательно окаменело, превратившись в маску.
— Что ж, — сухо обронил он. — Я пойду один со своими уцелевшими бойцами. Без вашей санкции. Если вы не предоставляете мне помощи, я вправе действовать.
— Вы самоубийца, гауптман? Я не отдам вам ваших же людей, — снисходительно, одним уголком губ улыбнулся комендант, уже потянувшись к портсигару.
Айдингер не ответил. Ему нечего было сказать этому тыловику. Он протянул бумагу, которой не хотел козырять и прикрываться, рассчитывая договориться спокойно и без принуждения коменданта.
Он знал, что высокого покровителя здесь у него больше нет: полковник Нойман срочно улетел в Берлин. И теперь гауптман был предоставлен сам себе. Никто в здравом уме не заставит Дикмана, ослепленного собственной властью на этом захолустье, выдать хоть одного солдата. Значит, остаются только его собственные ресурсы. Его воля. И…
— Откуда у вас такая бумага? — с раздражением сказал Дикман. — Сам гауляйтер округа Беларутения дал полномочия?
Айдингер почти вырвал бумагу из рук коменданта, резко развернулся и, не прощаясь, вышел из кабинета. Сапоги тяжело, с металлическим лязгом подковок ударили по паркету. Если не хватит сил сходу накрыть разбойников, то методично вычислить по квадратам, в какой норе они прячутся, он и его верные «волки» уж точно смогут. А главное — он узнает, где прячется тот ублюдок, который хладнокровно положил его людей. И возьмет его живым.
— И что-то тут не так… что за подросток? Секретное оружие жидо-большевиков? Как может подросток… ужасные люди, ужасная страна, — бормотал себе под нос Айдингер.
Он спустился вниз, сел в коляску мотоцикла.
— В расположение, быстро! — приказал гауптман.
Мы тяжело брели по лесу около часа. Петляли как зайцы, возвращались по собственным следам, снова уходили резко в сторону, в самую непролазную чащу, чтобы максимально запутать след. Я то и дело тревожно оглядывался через плечо — не отстали ли пацаны, не свалились ли без сил в папоротник. Ребята шли угрюмо и молча, упрямо стиснув зубы, но их изодранные, босые ноги давали о себе знать с каждым шагом.
— Ничего, ноги свыкнутся, — старался я подбадривать их.
Микола тяжело припадал на левую ступню, оставляя на мху бурые пятна крови. Тарас то и дело болезненно спотыкался о корни деревьев, а маленький Юрка вообще передвигал посиневшие от холода ноги так, будто шел не по сырой земле, а по раскалённым углям, кривя лицо от боли. Мне самому было физически тошно и стыдно от того, что они бредут босиком по еловым шишкам и сучьям. Сам-то я в крепких сапогах, пусть и трофейных, грубых, но надежных, а у них кожа на ступнях превратилась в сплошную садину.
И тут меня осенило. Я вспомнил про свои спрятанные вещи — ту самую гражданскую одежку, в которую я переодевался, когда мы с Лизой ходили в деревню на разведку. Она всё ещё лежала на самом дне моего мешка, плотно свернутая, ждала своего часа. И этот час пробил.
У первого же ручья я поднял кулак — сигнал остановиться. Замер, напряженно вслушиваясь, убедился, что за спиной всё тихо. Скинул вещмешок и вытащил на свет пиджак, шерстяные брюки, плотную рубаху. Достал нож. Резко полоснул лезвием по швам рукавов. Затем безжалостно распорол штанины, а пиджак и вовсе распустил по спине, разрывая плотную ткань с громким, трескучим звуком. Ребята завороженно, с нескрываемым ужасом смотрели, как целая одежда — немыслимое богатство по нынешним временам — на их глазах превращается в груду лохмотьев. Гром заинтересованно крутился рядом, принюхиваясь к разбросанным клокам, затем вдруг чихнул и отошёл в сторону.
Первым не выдержал Юрка. Он нервно сглотнул:
— Стёп… Это зачем ты так делаешь? Жалко же, — жалобно, почти шепотом спросил он.
— Ноги ваши беречь будем, бойцы, — жестко ответил я, разрывая последнюю штанину на широкие ленты, и коря себя за то, что не додумался это сделать раньше. — Идти нам ещё очень далеко по бурелому. И наш путь в два раза длиннее и грязнее, чем у остальных. Так что садитесь на валежник, обматывайте ступни, как портянки. А еще, ноги, обмотанные не так много следов создают, не очевидные. Нам нужно обмануть, а по ступням вычислят, сколько нас.