Руслан Муха – Партизан. Операция «Красный Берег» (страница 26)
А сам еще подумал, что нужно будет несколько раз выходить из воды, чтобы запутывать преследователей. Пусть думают, а лучше решат, что мы где-то свернули и потеряют еще полчаса времени на поиск примет нашего присутствия, прежде чем вновь спустятся в воду и пойдут дальше.
Дети поняли. Осторожно, балансируя на скользких, обросших водорослями камнях, они начали заходить в ручей. Кто-то судорожно ахал от ледяного укуса воды, кто-то сдавленно ойкал, инстинктивно прижимая худенькие руки к груди. Маленькая девчонка, которую я снова подхватил на руки, вцепилась мне в шею и тихо и заскулила. Хотя я нес так, что ее ноги не касались воды. Пленный немец заходить не спешил, но Алесь ткнул его стволом между лопаток и тот шагнул в воду, скривившись от холода.
Так мы и брели против течения по колено в ледяной воде. Вода ломила кости, сводила икры судорогой.
Шли мы мучительно долго. Час, а может, и все два. Для измотанных организмов это было слишком. Дети дрожали, стучали зубами. Кто-то из мальчишек уже не выдерживал, всхлипывал, умоляя выйти на сухой берег, но я упрямо шагал вперед, рассекая ледяную толщу, и монотонно твердил:
— Терпите. Ещё немного, ещё чуть-чуть…
Но поняв, что еще немного, и ледяная вода просто убьет ослабевших детей, я хрипло скомандовал:
— Всё, хватит, выходим на берег. Теперь окончательно.
Дети только и ждали этого. Они судорожно выкарабкались на берег, а выбравшись, тут же падали в мокрую траву, ожесточенно растирая скрюченные, замерзшие ноги. Кто-то тихо скулил, согревая дыхание побелевшие пальцы. Тяжелая, намокшая одежда тянула к земле. Одна из девчонок, громко лязгая зубами от озноба, подошла ко мне, заглянула в глаза и спросила с отчаянной надеждой:
— Дядя Стёпа… долго нам ещё идти?
Я вновь взглянул на циферблат компаса, ловя свет от луны и вглядываясь в стрелку. Окинул взглядом глухую, враждебную стену леса и редкие звезды, едва проглядывающие сквозь рваные тучи.
— Скоро, — твердо сказал я. — Скоро дойдём. Держитесь.
Я нагло врал. Я понятия не имел, сколько нам еще месить эту грязь. Хуже того: липкий холодный пот проступил между лопаток от осознания, что мы заблудились. Я совершенно не узнавал эту местность. Мы не пробивали здесь тропы, тут не было наших меток. Но я не имел права сказать им правду, паника убьет их быстрее холода. Мы продолжали брести во мраке, слепо доверяясь лишь магнитной стрелке.
Ночь навалилась тяжелым пологом. Останавливаться было нельзя: погоня может настигнуть в любой миг.
Но силы стремительно покидали нас. Алесь уже не шел, а шатался, волоча автомат как дубину. Немец то и дело падал и приходилось его то и дело поднимать. Дети безнадежно отстали, старшие из последних сил тащили младших. Так нельзя. Еще час такого марша, и мы просто попадаем замертво.
Я принял решение. Нужен привал. Хотя бы на пару часов. Разводить огонь категорически нельзя, а на мокрой земле можно до рассвета подхватить воспаление легких. Но выбора не оставалось.
— Привал, — негромко скомандовал я. — Сбиваемся в кучу, греем друг друга. Отдыхаем.
Дети рухнули там, где стояли. Им было плевать на сырой мох и холодную землю. Они сбились в одну плотную кучу, прижимаясь друг к другу ради крох тепла.
Я повернулся к Алесю, он привалился к дереву, придерживая шатающегося немца за локоть:
— Ложись, — сказал я, — тебе надо поспать. А за этим гадом я сам присмотрю.
Его уговаривать не пришлось. Он тяжело осел на землю, привалился спиной к шершавому стволу и через минуту провалился в глухой сон.
Я остался один на один с ночью. Сидел на корточках, вслушиваясь в лес. Немец в бреду лопотал что-то по-своему, дрожал всем телом, а после стих. Каждый шелест листвы заставлял мышцы сжиматься в тугую пружину.
Вдруг — резкий, сухой хруст ветки.
Я мгновенно вскинул ствол. Алесь, даже не просыпаясь до конца, на одних инстинктах рванулся вперед и мертвой хваткой вцепился немцу в горло, вжимая его лицом в грязь, чтобы тот не вздумал заорать. Дети, сон которых был чутким как у зверьков, замерли, перестав дышать. Из непроглядной темени донеслись мягкие, крадущиеся шаги. Кто-то шел прямо на нашу лежку.
— Тихо, — едва слышно выдохнул я. — Всем молчать.
Кусты раздвинулись, и на поляну выскочила крупная тень. Зверь метнулся прямо ко мне и вдруг ткнулся горячим, мокрым носом в колено.
— Гром… — судорожно выдохнул я, опуская ствол. Руки предательски затряслись от схлынувшего адреналина. — Это ты? Ты погляди, и как ты только нашел нас, чертяка?
Гром радостно завиляв хвостом, закружил у моих ног.
Мы с Алесем обменялись удивленными взглядами.
— Значит мы уже недалеко? — с надеждой протянул он, ни сколько спрашивая, сколько утверждая.
Я лишь кивнул, а после окинул взглядом застывших детей и велел:
— Подъем, ребята! Пора идти, мы уже прочти на месте. Веди, нас Гром, — скомандовал я, гладя его спину. — Хороший мальчик, давай, веди нас к своим.
От автора:
Глава 13
Умный пёс развернулся и деловито засеменил в сырой мрак. Пробежав немного, он обернулся, нетерпеливо виляя хвостом, всем своим видом как бы спрашивая: «Ну, чего застыли? Идёмте!»
Мы, шатаясь от пережитого напряжения и усталости, потянулись следом. Присутствие собаки сработало лучше любых уговоров: перепуганные дети мгновенно приободрились, даже самые маленькие перестали сонно хныкать и пошли быстрее. В груди разлилось тягучее тепло, и этот враждебный ночной лес, кишащий немецкими патрулями, больше не казался таким чужим.
Но пробираться сквозь бурелом пришлось долго. Рассвет встретил нас промозглым, липким туманом. Я вывел изможденных детей, уже едва переставлявших стертые ноги, к глухому участку леса, где мы накануне оставили Мартына.
Гром первым выскочил на небольшую поляну, радостно закружив на помятой траве.
— Стойте здесь. Ждите и не шумите, — шепотом велел я застывшим в густых зарослях малышам.
До чего же дети стойкие! Да, шатались, у большинства глаза туманные, хотя после приема пищи, было видно просветление. Но… Никто не рыдал и не просил остановиться. Шли… некоторые, откровенно дети, стыдливо, тихо, плакали. Их подхватывали на руки, несли. Было, что кто-то падал, но не оставляли своих. Героический переход, о котором, дай только Бог выжить, я просто обязан буду написать. В назидание потомкам, детям сытого времени.
Осторожно раздвинув влажные ветви, я шагнул на поляну, сжимая оружие, и замер: никого. Только холодный утренний ветер равнодушно шуршал палой листвой, да надрывно скрипела надломленная старая сосна. Сердце гулко ухнуло куда-то в желудок. Неужели снялись с точки? Ушли в глубь пущи, решив, что мы напоролись на засаду и погибли. Неужели не дождались?
И вдруг откуда-то снизу раздался едва различимый шепоток:
— Степан… Мы тут.
Из зарослей, идеально сливаясь с пожухлой травой, высунулся Максимка и осторожно махнул рукой. Я шумно, с невероятным облегчением выдохнул.
Но радость оказалась недолгой. Кусты слева резко, с сухим хрустом раздвинулись, и на поляну бесшумной, стремительной тенью выскочила Лиза. Валькирия, нет — злая фурия. Она сверлила меня яростным взглядом. Растрепанная, с прилипшей к щеке хвоинкой и черными провалами от бессонных ночей под глазами. Она подлетела вплотную, зло раздувая ноздри, и с лязгом уперла ребристый кожух ППД мне ровно в грудь. И нет, не шутила. Глаза, полные решимости, той, с которой она пристрелила мужика в деревне, кричали о том, что она сможет и сейчас спустить крючок автомата.
— Да как ты мог⁈ — хищно зашипела она, больно ткнув металлом ствола под ребра. — Как ты посмел самовольно оставить боевую позицию⁈ — и уже тише вдруг добавила: — Как ты мог бросить меня там одну?
В её воспаленных глазах плескалась неимоверная обида, смешанная с адреналином, но она мгновенно взяла себя в руки, сжала челюсти и с холодной злостью процедила:
— Пристрелить бы тебя прямо здесь, как дезертира. И по законам военного времени мне бы слова никто не сказал!
Я молчал. Даже руки к оружию поднимать не стал. Просто стоял и смотрел в её сузившиеся, сердитые глаза. Лиза тяжело дышала, грудь нервно вздымалась. Она вцепилась в автомат так, что костяшки пальцев побелели, а указательный палец намертво лег на спусковой крючок. Одно судорожное движение — и она сгоряча всадит в меня половину диска.
И в эту звенящую секунду из кустов за моей спиной донесся тонкий, прерывистый детский всхлип.
Лиза вздрогнула, словно от пощечины, и резко скосила глаза. Там, за широкими мокрыми листьями папоротника, словно перепуганные воробушки, кучковались дети. Они сидели траве, судорожно прижавшись друг к другу. Перемазанные грязью, бледные, в изорванной в лохмотья одежде. Они смотрели на суровую девушку с автоматом со смесью животного ужаса и отчаянной, робкой надежды.
Гнев на лице Лизы дрогнул и осыпался. Она судорожно сглотнула подступивший ком, и на глаза в одно мгновение навернулись слезы. Ствол автомата медленно опустился.
— У нас все получилось, Лиса. Мы их вытащили. А в довесок еще и пленного взяли, — не повышая голоса, предельно спокойно произнес я. — Целого лейтенанта вермахта. Ты выполнила задание. Но мы его перевыполнили. И если мне за это справедливо получить пулю в лоб, то ты в праве.
И словно в подтверждение этих слов, из чащи, тяжело треща сухими ветками, вывалился Алесь, грубо тыча стволом винтовки в спину немца. Пленный офицер еле перебирал ногами, шатаясь. Ступни были сбиты, франтоватый китель исчез — осталась лишь изодранная, заляпанная грязью пижама. Руки намертво стянуты за спиной.