Руслан Муха – Изнанка прошлого (страница 17)

— Мне грустно из-за той нашей ссоры. Не хочешь поговорить?

— О чем тут говорить? — пожал я плечами, чувствуя себя совершенно неловко.

Обсуждать отношения я никогда не любил, да и в общем-то не умел. Женщины каждый раз как-то умудрялись вывернуть все так, что я невольно ощущал себя мало того, что по-идиотски, да и еще виноватым во всем. Вот и сейчас Милана с ее грустным взглядом заставляла испытывать чувство вины, но упрямство не позволяло мне это показать, потому я привычно прятался за маской равнодушия.

— Все ведь было хорошо, — Мила жалостливо приподняла брови, положила ласково руку мне на плечо. — Такая нелепая ссора. Ты не находишь? Мы ведь были друзьями, а теперь даже не здороваемся. Знаешь, — она помешкала, опустила глаза, — мне плохо из-за этого. Я не могу ни о чем думать, кроме как о той ссоре. Но это все такая глупость, Яр! Может быть я была не права, может наговорила лишнего, и ты еще вспылил…

Она замолчала, так и не закончив мысль. После подняла свои голубые глаза и с такой наивной, практически детской нежностью и надеждой уставила их на меня. Я в этот миг и жевать перестал. Только она умела такое вытворять со мной, только Мила могла заставить одним взглядом меня забыть, как дышать. Я смотрел на нее, как зачарованный, потом резко одумался и вспомнил кто я, где я, и кто на самом деле передо мной. Тут же вспомнились и все те непримиримые противоречия во взглядах на жизнь, которые имеются между нами. А также то, что она дочь метрополийских шпионов и сестра чернокнижника, который меня чуть не убил. И это все меня моментально отрезвило, я выдохнул и, наконец, ответил:

— Все в порядке, не бери в голову. Это и вправду глупость.

— Это значит, ты больше не злишься? — неуверенно улыбаясь, уставила она на меня полный надежды взгляд.

— Нет, — мотнул я головой, — не злюсь.

— Значит мы снова друзья и общаемся как раньше?

Ни о какой дружбе между нами не могло быть и речи, максимум — школьное приятельское общение, но Милана явно рассчитывала на что-то другое. И мне совесть не позволила грубо отбрить ее, с юными девицами надо помягче, тихонько-тихонько, постепенно и незаметно просто свести все общение на нет.

— Да, — буркнул я, уткнув взгляд в тарелку. — Все как раньше.

— Я так рада, Яр! — радостно воскликнула Мила и неожиданно прильнула, крепко обняв меня за шею.

Ее мягкие светлы локоны щекотнули мне нос, близость и запах ее тела на миг заставил забыть где мы находимся. Сам того не осознавая, я тоже приобнял ее за талию, а опомнившись, мысленно выругался и отпрянул. Мила зарделась, пряча глаза — наши объятия и впрямь оказались слишком жаркими.

— Ну, увидимся еще, — смущенно улыбаясь, произнесла она и покосилась на Жанну Клаус.

Та, сощурив глаза, все это время пристально сверлила нас неодобрительным взглядом.

Мила упорхнула, вся такая легкая и смущённая, обратно к подружкам, а я остался сидеть, и в недоумении вопрошать самого себя: почему я веду себя как сопливый юнец, когда она рядом?

Может все дело в теле? Разум-то у меня хоть и взрослый, но тело едва ли. А тут и гормоны, и эмоциональные всплески на этом фоне и прочая подростковая ерунда, заставляющая бродить мозги на пустом месте. Решив, что предателем является все-таки тело, я успокоился и продолжил обедать, переключившись мыслями на предстоящий заседание по делу Быстрицкого, которое должно состояться завтра вечером.

На удивление Верхний имперский суд весьма быстро принял решение по этому делу. А это могло значить только одно — Глеба признают виновным.

На следующий день вечером мы с отцом и Олегом отправились в главный Варгановский суд, куда и пришло решение по делу из Китежграда. Наш же судья должен его огласить. Мать и бабуля тоже хотела ехать с нами, но отец не позволил им. Он вообще был в этот день крайне напряжен и взвинчен, потому что он, как и все мы, понимал, каков будет вердикт судьи.

По закону мы должны были выбрать наказание для Глеба. Мы это обсуждали с отцом на протяжении последних дней не единожды. Отец настаивал на кровной мести, желал, чтобы Быстрицкому нанесли такие же раны, как мне. Но мне не позволила это сделать совесть.

Я понимал, что отец зол из-за того, что мы не сумели добиться справедливости, но я все же отговорил вымещать всю злость на Быстрицком, который и сам в данном случае оказался жертвой. Поэтому мы решили затребовать денежную компенсации, ее размер уже заранее должен был назначить Верхний имперский суд на случай, если мы не выберем кровную месть.

Мы приехали в муниципальный сектор раньше назначенного времени на пятнадцать минут. Отец припарковал тетраход на стоянке у здания суда, здесь уже стоял еще один тетраход — новейшая скоростная модель изумрудного цвета. Она здесь, на серой муниципальной стоянке поблескивала, как драгоценное колье на старой деве. Такой тетраход невольно приковывал взгляды всех окружающих своей нарядностью и шиком. От наших взглядов он конечно же тоже не ускользнул. Но после мы увидели родовой герб на боковых дверях этого тетрахода — буква Б в вензелях и два золотых коня, вставших на дыбы. Герб Григанских.

— Выпендрежник, — зло усмехнулся Олег, окинув тетраход оценивающим взглядом, когда мы вышли наружу.

Отец бросил в сторону Олега мрачный взгляд, а потом снова перевел его на тетраход, словно бы ожидая, что из него должен кто-то появиться.

Окна изумрудного тетрахода были затемнены, поэтому сложно было понять, есть там кто-то внутри или нет. Но судя по тому, что заседание еще не началось, наверняка владелец транспорта был внутри. И к нам он выходить явно не собирался.

— Какого черта он сюда приперся? — спросил отец, продолжая сверлить тетраход взглядом.

Мы с Олегом тактично промолчали. Ясно было зачем — чтобы позлорадствовать, посмотреть на наши лица, когда огласят приговор и порадоваться тому, как лихо он нас уделал.

О том, что Родомир явиться на заседание я догадывался. Все же он, как подозреваемый тоже фигурировал в деле, но его не признали виновным, а значит являться сюда не было необходимости.

— Не важно! — так как ему никто не ответил, сказал отец, а после решительно произнес: — Пойдёмте, подождем внутри.

Мы отправились в полусферическое здание суда, окруженное множеством флагштоков, на них развевались флаги всех княжеств и графств Славии. Внутри здания длинные коридоры вели в разные отделения служебных помещений по кругу, но главный — большой и широкий коридор вел в зал судебных заседаний.

У входа в зал уже топтался народ, я сразу отметил, что все они газетчики — памяти шары у каждого второго, блокноты и карандаши у всех наготове. Особенно сложно было не заметить, как они оживились при нашем приближении. Но защитники тут же оттиснули их подальше, не позволив даже приблизиться к нам. Они загалдели наперебой:

— Князь Игорь, вы уже выбрали наказание для подозреваемого?

— Княжич Ярослав, вы желаете кровной мести для вашего одноклассника?!

Все их вопросы мы проигнорировали и прошли мимо, газетчиков не допускают на суды аристократов, и они все узнают только после того, как закончится слушание.

Мы пришли первыми. В зале суда был только следователь, который занимался нашим делом, и еще несколько защитников, следивших за порядком.

Зал представлял собою круглое, многоярусное помещение с массивными ступенями, которые уходили вниз к центру, где стояли судейские трибуны и клеть для подсудимых. Все остальное пространство занимали скамейки, обвившие полукольцами каждый ярус.

Мы сели на нижний ярус, поближе к судейской трибуне. И только мы разместились, как в зал вошли: понуривший плечи Григанский-младший, Борислав как-то зашуганно покосился на меня, и когда увидел, что я на него смотрю, тут же потупил взгляд. Впереди же шел чинно вышагивающий впереди Григанский-старший — весь такой нарядный-парадный, в золотом камзоле и рюшах на груди, с тростью, которой он пристукивал по ступеням, каждый раз, как ступал. Трость ему явно была не нужна, тощие ноги Родомира вполне себе бодро перешагивали по ступеням, такие трости обычно носили в качестве оружия и внутри наверняка спрятана шпага. Если я раньше считал Борислава слизнем номер один, то теперь это звание я не раздумывая присвоил Родомиру. Надменное лицо с каким-то непроходящим брезгливым выражением, зализанные за уши белесые волосы, и злые маленькие глазки так и бегающие по залу, явно выискивая нас.

Отец заметно напрягся, я сидел рядом и почувствовал, как напряглись его мышцы. Родомир весело и нахально улыбнулся, взмахнув нам приветственно тростью. Отец его не приветствовал, а только окинул тяжелым взглядом и, отвернувшись, зло сжал челюсти.

Зря Григанские приехали. Я уже предчувствовал беду, и больше я опасался за отца. В порыве гнева он мог наделать глупостей.

Я покосился на Олега, который сидел по другую сторону от отца, тот едва заметно качнул головой и поджал губы, намекая, что сейчас лучше отца не трогать и никак не комментировать происходящее.

После в зал вошла женщина, с грустным, уставшим тощим лицом. Женщина кивком приветствовала Родомира, бросила в нашу сторону равнодушный, изнеможённый взгляд и села подальше ото всех — а это наверняка мать Глеба. Еще несколько людей вошли в зал суда, которые мне были незнакомы, а после ввели и самого Глеба.