Руслан Михайлов – Беседы палача и сильги (страница 52)
Быть может, эта ночь была самой тяжелой в ее жизни…
Церемонно сложив руки у живота, я отступил и медленно поклонился удивленно заморгавшей сильге:
— Мой долг велик перед тобой, госпожа Анутта. Ты спасла мою жизнь. И жизни других тоже.
— До этого ты спас мою. Мы квиты, палач Рург — улыбнулась девушка и в ее глаза вернулись прежние искорки.
— Мой долг велик — упрямо повторил я, говоря чистую правду.
Поворачиваясь к почти подоспевшему Часиру, я тихо обронил:
— Выступаем немедленно. Если не спустимся в места потеплее и не раздобудем еды — умрем.
— Да…
— Дай им еще кр… лекарства — поправился я и провел языком по губам, что все еще несли на себе остатки черной горечи — А я сейчас…
— Ты…
— Хочу рассмотреть тут тварь — признался я, нащупывая рукоять кинжала — Она почти убила меня… Ее когти тоже ядовиты?
— О да. Весь шанур — это смертельный яд, Рург. От кончиков ушей и до самого хвоста. Как бы я хотела доставить тушу до обители сестринства… но туша разложится за считанные дни.
— Оставить здесь и закопать в снегу — предложил я.
— Плоть таких существ иная. Вся их природа иная. И мороз не остановит разложения этой плоти.
— Никак и ничто?
— Есть особые… жидкости… что помогают сохранить различных мелких существ. А в обители Сильгаллы есть пара особых страшных залов, где на полках расставлены стеклянные банки с ужасающим содержимым… В одной из таких я видела черное сердце шанура… Там же, в дубовой шкатулке, имелась россыпь прозрачных клыков белой кошки и несколько серых прядей с гривы…
— Они не…
— Они не подвержены разложению — кивнула девушка — И прежде они были весьма ценны…
— Чем? — удивленно хмыкнул я и кивнул вставшему рядом мрачному как смерть старику — Хотя их прозрачность…
— Деньгами, Рург — фыркнула еще чуть повеселевшая сильга — За клыки и шерсть шанура заплатят большие деньги. А за его сердце и другие внутренние органы отвалят полновесным золотом…
— Кто готов платить золото за внутренности мертвого зверя?
— Алхимики — ответила сильга, отходя и опускаясь рядом со смирно лежащими горцами — И те, кто пытается постигнуть волшебные материи… Но это запрещено сестринство сильг. Наказание сурово. Нам вдалбливали это с самых первых дней в обители.
— Наказание даже для меня? — уточнил я и сам удивился прозвучавшей в моем голосе деловитости.
На самом деле разговор я затягивал ради Часира, замечая, как с каждым пройденным мигом старик дышит все спокойней.
— Сильги наказывают сильг — тяжко вздохнула Анутта.
— Ну… я палач, а не сильга — улыбнулся я.
— Мне нужно еще немного времени. Я дам им по капле крови шанура и растертую травяную кашицу…
Кивнув, я вытянул руку и мягко положил ладонь на плечо старика:
— Мы пережили вчерашний день, добрый Часир. Да?
— Как же… как же сильно я подвел вас… — часто заморгавший Часир прижал ладонь к глазам и застыл.
Чуть сильнее сжав его плечо, я убрал руку и повторил:
— Мы пережили вчерашний день, добрый Часир. И лишь это важно. Пройдешься со мной до моста?
— Да… — бросив быстрый взгляд на внуков, старик решительно развернулся — Да… А затем мы отправимся вниз.
Мертвый зверь лежал там же. Тяжелая туша распласталась посреди маслянисто поблескивающего черного пятна на ослепительно белом льду. Сказочный ледяной мост опоганен этой мерзкой страшной кляксой и растерял изрядную часть своего невинного великолепия…
Первые странности я увидел еще за десяток шагов. Говорят, что у страха глаза велики. А я был испуган, когда понял, что обычное оружие не причиняет твари никакого вреда. Но не настолько же, чтобы мое воображение увеличило шанура больше, чем вдвое. А то, что лежало посреди черного пятна уже никак не выглядело огромной величавой рысью… Но подойдя ближе, я понял, что шанур… попросту растекается. Белая шерсть исчезла равно как и кожа. Обнажилась бурая плоть и угольно-черные кости хребта и ребер. Распластавшаяся рысь — уж не знаю почему продолжаю так называть шанура — словно сплющилась и продолжала оседать как сугроб снега, что вдруг оказался под палящими солнечными лучами. Осела и голова, потеряв свою форму. Проступил черный череп, а вместо прекрасных янтарных глаз зияла пустота. Шанур разлагался прямо у меня на глазах и стали ясны слова сильги о трудностях с сохранением внутренних органов. Судя по вон той глубокой дыре в груди вместо внутренностей уже сплошной кисель…
Зловония не было. Ни намека на трупную вонь. Вместо этого я с изумлением ощущал густой цветочный аромат, запах палой листвы и тяжелый дух только что вспаханной плодородной земли на краю болота… Цветочный луг, осенний лес и подсыхающее болото… как необычно…
Ступать на черное пятно не хотелось. Вынув меч, я рукоятью ударил по паре ледяных колонн, с сожалением ломая природную красоту. Когда лед с грохотом обрушился, а сверху осел снег, я осторожно ступил на него и медленно присел, стараясь не шипеть от боли.
Клыки…
Прозрачные страшные клыки остались нетронуты разложением. Черный череп провалился еще сильнее за считанные мгновения, часть клыков выпала, остальные медленно выпучивались из недавно столь несокрушимых челюстей. Кончиком ножа я принялся подхватывать клыки и бросать их на снег чуть поодаль, где они оставляли черные ядовитые кляксы.
Поняв, что там, где моя тень закрыла часть мертвой плоти, гниение словно чуть замедлилось, я, прищурившись, задумчиво глянул на солнце и вернулся к своему странному делу.
— Я подвел… — обронил стоящий за мной Часир — Старый глупец… я стал как женщина… нет мне прощения и…
— Нет — возразил я, достаточно невежливо перебивая и не давая старому горцу договорить — Тут не за что прощать. Дети… это дети, Часир. Кровь от крови, плоть от плоти. Да даже усыновленный и воспитанный — уже родной. Болезнь у одного уже вызывает тревогу… а тут трое почти разом упали замертво с седел. Я видел — и у меня у самого застыла кровь в жилах. Мне не понять того, что ощутил ты в тот миг…
— Жизнь кончилась — коротко ответил старик и медленно провел по лицу ладонью, глубоко вжимая кончики пальцев в кожу и оставляя глубокие белые полосы — В тот миг моя жизнь кончилась… Я побежал убивать убийцу моих внуков, зная, что следом и сам отправлюсь за ними… А потом… потом мне сказали… живы… я не поверил… проверил — да… живы… и дальше лишь серый сумрак перед глазами… Кто-то толкает, кричит в ухо, трясет… а я сижу и… и просто сижу… голова пуста…
— Да — кивнул я, продолжая цеплять ножом будто из стекла выточенные клыки и бросать их в снег — Тебе не в чем каяться, добрый Часир. Поверь мне — так случается… Тяжко быть отцом или дедом…
— У тебя есть дети?
— Нет — качнул я головой — Но я палач. Я убил много чужих детей и внуков. И каждый раз после казни я заглядывал в осиротевшие родительские глаза и… содрогался. Пусть приговоренный к смерти и заслужил такую участь… но отцу или матери от этого не легче.
— Когда ты упал… я думал не о тебе… не о госпоже сильге… нет… я думал о том, как возвращаюсь домой, ведя в поводу лошадей с привязанными к ним телам внуков… и как мне безмерно стыдно, что опять не уберег… как я не могу взглянуть в глаза встречающих… Почему я думал лишь о себе, Рург?
— Мы думаем обо всем разом — рассмеялся я — Мне так думается. Однажды меня пронзила стрела. Я упал и сначала подумал — кто?! А потом вдруг о своей первой любви, следом о недоеденной медовой булочке и наконец о новых неношеных сапогах — зачем покупал их, дурень? Еще через год меня подстрелили снова. На этот раз я был настороже и пытался подумать о чем-нибудь вечном… но на ум лишь лезло тревожное понимание, что я уже шесть дней был в пути и с тех пор ни разу не мылся и не менял исподнее… так меня и найдут… не глупо ли? Ведь я уже буду мертв…
— Да уж…
— Но я выжил. И пришлось буреть от стыда, когда молодая дворовая служанка в одном из трактиров раздевала и омывала меня… По сию пору обхожу тот трактир за пять лиг… а жаль! Там готовят такую вкусную гороховую похлебку со свиными шкварками… очень дешево и так вкусно…
Часир неожиданно улыбнулся. Покачав головой, он коротко поклонился мне.
— Благодарю, Рург. Ты истинный друг.
— Я друг — согласился я — И всегда готов поделиться добычей. Поделим на три равные части? — мой нож указал на лежащие в почерневшему снегу клыки шанура.
— Ни я и никто из моего рода ни прикоснется ни к чему такому! — неожиданно сурово изрек Часир и с шумом сдул нечто невидимое с приставленных ко рту ладоней — Вандуарх! От некоторых вещей лучше держаться подальше…
— Трудно поспорить — вздохнул я, снимая с пояса почти пустой кошель. Вытряхнув в ладонь монеты, я ссыпал медь и серебро в карман куртки, а в кошель принялся перекидывать клыки, не забывая убедиться, что на ни на одном из них не осталось черной ядовитой скверны. Закончив, я поднялся, отступил назад и взглянул на расширившееся и посеревшее пятно — Шанур, а?… Иное существо… Ты когда-нибудь…
— Ничего такого на склонах Трорна отродясь не водилось… белая огромная рысь с янтарными глазами? Чудо из чудес… пока она не пошлет по твою душу убийц…
— Да — согласился я и, с неким сожалением оценив взглядом почему-то уцелевшую серую гриву, что превратилась в подобие залитого черной грязью мочало, решительно отвернулся — Думаю и я бы слыхал о таком диве…
— Она… оно… этот шанур… он показался мне не зверем, Рург. Я успел заглянуть в его глаза и увидел там не голод хищника, а… Не хочу и продолжать. Ты, пожалуй, решишь, что старик растерял последние крохи ума…