Руслан Михайлов – Беседы палача и сильги (страница 47)
Когда она вышла, я шагнул было к ней, но вовремя остановился. Анутта же, перешагнув обломки у входа, осторожно обойдя одеяло с собранными костьми, удивительно светло улыбнулась напряженно ожидающему вердикта старому горцу:
— Пусть твоя душа найдет успокоение, добрый Часир — твой сын не сошел с ума и не был обычным злодеем детоубийцей. Твой сын убивал мерзкого кхтуна…
— Ауххум танаар… — гортанно выдохнув эти слова, Часир пошатнулся, прижал сухую ладонь к глазам и ненадолго замер так.
— Все же кхтун — медленно произнес я.
— Да — подтвердила Анутта — Тут нет ни малейшего сомнения. Девочкой завладел темный дух, а судя по все еще сильным тошнотворным следам его присутствия в склепе… кхтун особо зловреден… из тех, кто вредит самому себе, когда не в силах совладать с собственными чувствами. Злой… очень злой… мерзкий… — она передернула плечами и уже с печалью продолжила, обращая к старику — Я ведаю на что способны такие твари. Они умеют обжигать словами… умеют пугать… Не каждый человек выдержит такое. А уж коли такое происходит с твоим собственным ребенком, что вдруг превратился в явившееся прямиком из Огненной Бездны исчадие… Услышав ту жуть, что изливалась из невинных губ несчастной одержимой девочки, твой сын ненадолго потерять разум и поддаться испугу и ярости…
— Кхтун… — тихо-тихо произнес Часир, медленно убирая руку от лица — Темный дух…
— Быть может твой сын и не хотел убивать — добавил я, припоминая случаи из своего палаческого прошлого — Детские кости хрупки, а жизнь не слишком крепко держится в их крохотных тельцах. Быть может, твой сын просто хотел закрыть ей рот… сжал слишком сильно, продержал излишне долго и… случилось то, что случилось.
— Такое случается — согласилась Анутта — Прошлого уже не изменить… но теперь мы знаем, что у твоего сына есть возможность искупить свои грехи и попасть на горные луга Светлой Лоссы. Она мудра и справедлива. Она поймет, что душа твоего сына чиста, добрый Часир…
— Но он все же убил… — не выдержав и не переборов голоса своего призвания, тихо добавил я — Приговор и не мог быть иным…
Поочередно смерив меня и сильгу долгим, очень долгим пронизывающим взглядом, старик согнулся в земном поклоне, а выпрямившись, склонил голову и глухо произнес:
— Мой род обязан вам. Вам обоим. И… я прошу не за себя… но за всех, кого породили мои чресла…
Сильга поняла сразу и склонила голову в ответ:
— Я поведаю всем о том, что случилось с твоей внучкой и твоим сыном, добрый Часир. Можешь не сомневаться.
— Благодарю…
— Я помогу ей — добавил я.
— Благодарю — повторил старый горец.
— Но мало кто внимает словам палача о казненной им жертве — вздохнул я — Стоит завести речь о казненном и все начинают думать, что меня терзают муки раскаяния…
— И мало кто прислушается к той, кого в глаза называют гулящей девкой — Анутта вздохнула еще горше — Но я расскажу всем, кто захочет слушать.
Коротко кивнув, Часир повернулся к своим внукам и заговорил на родном языке, что был удивителен по звучанию — то звенел как полноводная горная речушка, то гремел как сходящая с крутых склонов лавина. Его внуки торопливо отвечали, яростно топали, взмахивали руками, а то и крутились на месте, отчего их почти черные плащи с хлопаньем заворачивались вокруг тел.
— Собаки… — неожиданно произнесла Анутта и, увидев мой изумленный взгляд, пояснила — Они говорят о собаках…
— Откуда ты…
— Нас готовят к дорожной жизни — напомнила мне терпеливо чего-то ждущая девушка — И никто не ведает куда забросит нас судьба. Посему нас обучают различным языкам и наречиям. Сильга должна уметь объясниться с каждым и неважно откуда он родом. Но… должна признаться, что с изучением других языков у меня все плохо…
— Собаки — с досадой подтвердил Часир, в то время как двое из его внуков уже бежали к лошадям — Мы не взяли с собой собак. Порой старые обычаи вредят… По нашим обычаям нельзя размещать кладбища слишком близко к селениям. Нельзя пригонять сюда отары и приводить собак… Лишь лошадям и якам дозволено приходить на подобные луга. Да и то мы привязываем их поодаль…
— Почему? — невольно удивился я — Чем не угодили мертвым овцы да собаки? Не они ли важная часть жизни горцев?
— Важная! — подтвердил старший внук за что получил суровый взгляд от деда и смущенно отвел взгляд. Но отвел точнехонько на ноги сильги и, смутившись еще сильнее, резко отвернулся, уставившись на плывущие под нами облака.
— Никто не знает — вздохнул Часир и приставил ладонь ко лбу, из-под нее глядя как два его внука скачут вниз, уже исчезая в густом облачном тумане — Но есть одна короткая легенда. В ней говорится, что однажды один из великих и многодетных предков, каплю чьей крови почти наверняка несет в себе каждый горец Трорна, решил заглянуть к почивающему в гробнице прадеду. Он был проездом и спешил вниз, ведя с собой десяток отобранных для пиршества упитанных овец и несколько пастушьих собак. И так случилось, что одна из собак, еще щенок, игривая и веселая без меры, забежала в отпертую гробницу следом за хозяином. В те времена многих хоронили лишь в белом или черном саване. Материя истлевала… одним словом — пес схватил одну из костей и выбежал с ней наружу. Наш предок ринулся за ней. Испугавшись, собака выронила кость и бросилась бежать, заодно испугав понесшихся вниз овец. Одна из них с испуга обронила помет и угодила прямиком на…
— Ох — вырвалось у меня.
Сильга поспешно зажала обеими ладонями рот и, замерев, словно от острой боли в пояснице, молчала, уставившись на Часира расширенными глазами, отчего стала еще сильнее походить на кошку.
— Да — тяжко вздохнул старик.
— И что случилось потом? — осторожно поинтересовался я.
— Предок очистил и вернул кость на место, после чего зарезал и закопал всех овец, ибо не был уверен какая из них совершила страшный грех. После чего он убил и щенка… — повернувшись к гробнице, старый гробниц взглянул в темноту оскверненного склепа и продолжил рассказ — Предок вернулся в родное селение и рассказал все как было. Старики выслушали его… и сурово осудили его деяния. Весьма сурово. И пояснили свои мысли в трех свитках, что сохранились до наших времен и были не раз переписаны. Хранятся такие и в моем доме. В свое время мне прочел их мой дед, что сейчас покоится в сем последнем приюте — рука старика указала на гробницу — Он же и пояснил мне смысл. Он повторял мне эту легенду так много раз, что она намертво въелась мне в память и с тех пор я возненавидел ее и все эти поучения. Я поклялся, что своих сыновей и внуков я не стану мучить чуть ли не ежедневными пересказам из пыльных свитков. И сдержал слово. И вот она и пришла кара божья… за мою безмерную глупость я наказан сполна, заплатив жизнью старшего сына и любимой внучки. Да… я наказан сполна…
— Я не…
— Ты не понимаешь — кивнул Часир и на его губах появилась слабая улыбка — Легенду ты услышал. Она на самом деле коротка. Но самое важное заключается в трех заветах, что оставили нам мудрые предки.
Завет первый — не убивай сгоряча! Никогда! Ибо не ведаешь что творишь!
Завет второй — не мсти глупым овцам, ибо не ведают они что творят!
Завет третий — не убивай юнцов за оплошность малую аль большую коли не воспитал их должно и оттого не ведают они что творят!
Еще чуть помолчав, горец вытянул руку, опустил ее на плечо внимательно слушающему внуку и, встряхнув его, повернул голову ко мне:
— Похоронив здесь сына и внучку, по возвращению домой я вытащил из старого сундука свитки, стряхнул с них пыль, обрамил в собственноручно вырезанные рамки и повесил в главной комнате моего дома. И с того дня я не забываю рассказывать своим потомкам легенду. Почти каждый день… Ибо я помню — это все моя вина. Заставь я своего первенца всегда следовать этим заветам… он бы не поднял руку на дитя. Даже на обезумевшее… даже обезумь он сам… не поднял бы! Я знаю!
Еще раз встряхнув плечо внука, другой ладонью он с силой прошелся по лицу и заговорил уже прежним голосом:
— Мои внуки спешат к одному из наших горных пастбищ. Там немало правильно обученных псов. Есть и те, кто хорошо идет даже по старому следу. И пусть след давнишний… мы будем идти по нему пока можем. Там, где не найдет следа собака — отыщем мы! В этих местах мало проходимых троп, а путь чужаков ведет вниз — они уходят к долинам.
— Они уже там — возразил я — Если след старый…
— Может и так — не стал спорить горец — А может что случилось с их лошадьми или ими самими. И они вынужденно остановились на несколько дней в укрытии… Это горы, Рург. Здесь все может случиться.
— Я пойду с ними! — тут же заявила сильга и я тяжко вздохнул, а затем покорно кивнул, зная, что она не изменит своего решения, а я отправлюсь с ней. При этом я ощутил прилив азарта… Погоня!
Молодой горец что-то произнес, махнул рукой в сторону и вниз. Туда, где серо-белый туман был почему-то темнее. Или мне так кажется…
Часир сначала отмахнулся, но внук настаивал и наконец старик с неохотой перевел:
— Мой внук говорит, что следы ведут в ту сторону и скрываются за Пхэуг Долр.
— А это?
— Большой бурый пик с чуть раздвоенной вершиной. С нашего языка его название переводится как вырванный зуб.
— И что с ним не так? — поинтересовался я, пытаясь разглядеть хоть что-то в темной облачной мути, но без особого успеха. Там что-то завихрялось, вздымалось, опадало…