Руслан Михайлов – Беседы палача и сильги (страница 29)
— И?
— Подхватил я ее. На ногах не удержался и мы в грязь упали. Кое-как поднялся, она что-то бормочет, а я даже и слушать не стал, Рург — старший страж уставился на меня удивительно чистым или даже просветленным взглядом — Я попросту взвалил почтенную Ксаллопу на плечо, подопнул стонущего Бунжия и погнал всех вверх — прочь оттуда! Прочь! И гнал я их до самой повозки! Там так орать начал, что повозку мигом распрягли, на руках приподняв развернули, лошадей кругом обвели, впрягли и… погнали мы вверх по тропе! Шар звенит, дребезжит, служки его облапили, на нем висят, что-то кричат, раненые воют от боли, а я знай лошадей нахлестываю и сам ору что есть мочи, остальных подгоняя. Не помню, как на тракте очутились… Но там уже я лошадей придержал… там уже и страх отступил.
— Вы… убежали — произнес я, мягко вынимая из руки стража бутылку вина. Запрокинув голову, я вылил последний глоток в рот, поморщился от винной гущи, но все же проглотил и повторил — Вы убежали… малый отряд стражей, несколько сестер Лоссы, храмовые служки…
— Да, Рург. Мы убежали. Это и отступлением то не назвать. Бегство позорное. Сестру Ксаллопу и остальных мы в храм доставили. Там нам всем помощь оказали. Там и продержали в главном зале почти до рассвета, со всех сторон нас витражными лампами окружив и спать никому не позволяя. Еще и выпить дали что-то — по сию пору сна ни в одном глазу и чувствую себя бодро. Велели хмельного не принимать, но…
— Вы убежали…
— Да что ты все заладил? — побурел Магарий — Убежали! А ты чего ждал? Сам ведь там уже бывал? Рассказывай давай!
— Ты не сочти мои слова за грубость — я примиряюще улыбнулся — Просто в изумлении некоем пребываю…
— Стало быть кхтун там?
— А сестра Ксаллопа?
— Она больше повторяла про то, что никому из нас никогда нельзя и слова проронить о том, что случилось той ночью и что мы пережили. Все утирала льющую из носа кровь — которая все не унималась — и все повторяла свой суровый наказ, комкая в руке пропитанный кровью платок и прижимая ко лбу стеклянную монету с золотой каймой.
— Стеклянную монету?
— Да нет… нет ведь таких. Но похожа на большую монету. Или на…
— Хрусталь… — обронил я глухо, нагибаясь над ведром и плеская в лицо теплую воду.
— Во-во. Мне тут что-то говорили о кинжале со странным лезвием…
— Это не мое.
— Ведьмино?
— Она не ведьма — возразил я.
— Очаровала и заплела уже душу твою? — хохотнул начавший приходить в себя Магарий — Палач и сильга путешествуют вместе… где ж такое видано?
Я пожал плечами и, вытерев лицо висящим в углу полотенцем, уселся на залитый утренним солнцем скрипнувший подоконник:
— И все?
— Куда там. Тогда же отослали сестры двух конных гонцов. А к ведущей в Ямы тропе отправили пятерых стражей, двух сестер и двух послушниц Лоссы, а с ними еще троих служек с факелами и витражными лампами. Покосившаяся повозка уже в храме и починка ее дешево не обойдется. Мне же было велено разослать всем золотарям весточку, чтобы в Ямы никто не совался, потому как там бешеный медведь объявился, что уже троих прикончил. С рассветом меня домой отпустили. Только я успел штаны чистые натянуть, как пришла весть об убийстве Нимрода Ворона и что убийцу рядом с телом застали и убийца тот удивительно спокоен, себя кличет Рургом и требует позвать к нему старшего стража Магария… Вот теперь все кажись рассказал…
— Мой черед?
— Твой — стражник повернулся ко мне всем грузным телом, хлопнул ладонью по столу — Давай… рассказывай. Может твоя история будет не столь позорная…
— Не будет — вздохнул я и, не выдержав, тихо рассмеялся — Вот ведь дела…
— Давай-давай — поощрил меня Магарий — Рассказывай без утайки. А потом угощу тебя яичницей с жареными колбасками в трактире напротив.
— Поесть не помешает — признался я, натягивая рубаху, что некогда принадлежала казненному мной преступнику. Лица уж и не упомнить — Попрошу тебя кое о чем еще, добрый Магарий.
— Проси.
— Раз уж я в тюрьме вдруг оказался и приговоренные рядом… так чего ж попусту ноги бить? Сразу и кончу дело.
— Погоди… никак ты хочешь…
Я кивнул:
— Ну да. Расскажу, как было дело ночью, а затем прихвачу какой-нибудь топорик и…
— Не по традиции так — качнул головой Магарий — Уж прости, Рург. Но все должно быть как заведено. Ты уж будь добр позавтракай со мной, следом переоденься во что положено, а я дам знать сестрам Лоссы, что приговоренные желают душу излить напоследок. А там уже можешь и приступать…
— Ладно — вздохнул я — Будет все как заведено…
— А пока рассказывай. Может не только я труса спраздновал этой ночью…
Ведя в поводу лошадь, я неспешно шагал по главной улице Буллерейла, повторяя недавний свой путь — в обратную сторону. Рассказав все старшему стражи, я вернулся на постоялый двор, тихо вошел в свою комнату, переоделся, взял необходимое и вышел, направившись в конюшню. Там в пахнущей навозом и цветами сумрачной тени отдыхало несколько слуг, передавая по кругу кувшин с квасом, но стоило им увидеть меня, и они тут же исчезли, не пытаясь скрыть страх. Все как всегда…
И это подтвердилось, как только я вышел через задние ворота, переулком срезал до начала главной улице, вышел на середину и мерно зашагал. Привычная к этому нехитрому ритуалу лошадь шагала степенно, не пыталась хватать зубами красная веревку на моем правом предплечье, хотя ей и хотелось. На лошадиной спине тихо колыхалась уже порядком выцветшая легкая попона некогда алого, а теперь скорее красно-бурого цвета с частыми белыми пятнами. Сколько уж лет прошло с того дня, когда мне ее сшил, окрасил и подарил позднее казненный мною умелец, что отомстил за поругание чести и смерть дочери, а затем сдался страже.
На мне наспех вычищенная куртка с кровавым отпечатком ладони. На рукаве красная веревка с болтающимися концами. За спиной топор. А к седлу привязан меч в красных ножнах, чья красная рукоять торчит вверх и видна издалека. За моей шеей свисает красный тканевый капюшон, и я рад, что пока нет такого закона, что обязует нас палачей натягивать на голову душный мешок. На руках тоже уже старые красные перчатки. Как все же сложно в больших городах вершить приговор. В деревнях куда проще. Прямо за околицей, без исполнения этих ненужных старинных обрядов, что лишь внушают лишний ужас.
Да… Шагающий по главной улице города палач внушает горожанам страх и отвращение. А это должно заставить их получше обдумывать свои будущие деяния — дабы однажды не оказаться тем, по чью душу явится грешный убийца.
— Гореть тебе во тьме, палач! — прерывающийся от волнения писклявый мальчишеский голос вырвался из приоткрытого окна второго этажа древней каменной постройки. Неровные толстые стены в ту давнюю пору были единственной защитой от того, что порой приходило из ныне исчезнувших густых чащоб — Гореть во тьме! Ай!
Звонкий звук затрещины, грохнула рама захлопнутого окна, дробно зазвенело стекло, а я с огромным трудом удержался от смешка. Палач не вправе быть веселым, шагая убивать. Вообще негласные законы предписывали мне шагать тяжело и медленно, держать спину прямой, а голову гордо поднятой, при этом подбородок надлежало выдвигать вперед, а брови грозно сводить у переносицы. А перед этим обязательно надлежало привести себя в полный порядок, ибо палач выглядеть должен как карающая рука, а не как бродяга с большой дороги. Но уж увольте… сегодня я и пытаться не стану насупливать брови и тянуть вперед подбородок.
Что же до крика мальчишки — он сейчас бледен, испуган и счастлив. Да он потирает затылок или щеку, что горят от сердитой материнской или отцовской затрещины, но все же он счастлив. С сегодняшнего дня он первый городской храбрец. Тот, кто дерзнул напомнить палачу его неизбежную судьбу. Будет ему почет от сверстников… А вот мать храброго озорника сегодня же вечером будет в храме и там, упав на колени пред священным глэвсом, будет молить за своего сына. Ведь не зря в старой примете указано, что тот, кто желает палачу такого, сам однажды станет палачом.
И я сам тому подтверждение…
Я невольно хмыкнул, опять вспомнив тот уже столь далекий весенний солнечный день, когда, цепляясь за край круглого чердачного окна, я набираю в грудь побольше воздуха и, дождавшись, когда мрачная фигура поравняется с нашим домом, во все горло кричу «Палач! Гореть тебе во тьме-е-е-е!»… Как же меня тогда выпороли…
Моя улыбка гаснет, когда я вижу у дороги скорбную фигуру с опущенной к земле зеленой ветвью. Ветвь плакучей ивы. Знак нижайшей просьбы просящего… Такие обычно выходят на дорогу, когда по ней едут дворянские кортежи… ивы. Побелевшие листья уже в пыли, ветвь часто подрагивает в старой руке.
— Грешна твоя рука, но вершит правосудие! — выговорив ритуальные слова, стоящая у обочины фигуры маленькая фигурка в платке низко кланяется, по морщинистым запыленным щекам текут слезы, оставляя грязные дорожки.
Проклятье… потому и не люблю я этот старый ритуал с медленным шествием по главной улице…
— Тверда твоя рука, но милосердна, милый… — бабушка склоняется еще ниже. Не удержав равновесие падает лицом вперед. Шагнув вперед, я успеваю подхватить невесомое тело. Из ослабшей руки падает ветка, а из другой несколько жалких медяков, что тонут в дорожной пыли.
— Внучка моего… — шепчет бабушка сереющими губами, запрокинув лицо и глядя на меня сквозь пелену слез — Хороший он… хороший… ты его не мучь, милый… ты уж…