Руслан Мельников – Тёмный набег (страница 47)

Только не будет уже спасения проклятой нечисти!

— Эржебетт, — он снова назвал её именем, которое едва ли могло принадлежать тёмной твари, жившей и прятавшейся в этом теле и в этом обличье.

— Эржебетт, не нужно больше притворяться. Ты ведь умеешь разговаривать? Даже если не могла сначала, ты уже достаточно долго живёшь среди людей. Должна бы научиться.

Угорских и валашских наречий Всеволод не знал, а потому говорил сейчас, как привык говорить с Эржебетт — по-немецки. По-немецки здесь понимали все. Даже для коренных эрдейцев, проживавших в орденской комтурии, немецкий был как второй родной.

Она замерла. И — ни звука в ответ. Она слушала его молча и настороженно. Слушала и смотрела — внимательно, снизу вверх, не моргая. Влага в тёмно-зелёных глазах быстро высыхала.

— Умеешь. Просто не хочешь. Просто быть немой для тебя удобнее, да? Чтобы не сочинять о себе неправдоподобных историй, в которые всё равно никто не поверит, и чтобы не рассказывать правду, за которую тебя покарают.

Он не ошибся. Говорить Эржебетт умела.

Глава 41

— Ты меня выпустишь, воин-чужак?

Всеволод спрашивал по-немецки. И Эржебетт по-немецки же отозвалась.

Воин-чужак, значит… Вот как она предпочитает его именовать. Вот кто он для неё.

Голос Эржебетт был тих и печален. Он был приятный, обворожительный и от того — ещё более пугающий.

— Ты ведь пришёл за мной, да?

Страха, настоящего страха в её словах по-прежнему не было. В глазах, в которые всматривался Всеволод — тоже. Его отражение в зелёных зрачках не переворачивалось вверх ногами. Эржебетт его не боялась. Пока ещё — нет…

Всеволод покачал головой:

— Я пришёл не за тобой. Я пришёл убить тебя, Эржебетт.

Он поднял мечи. Оба. Клинки с серебряной насечкой легко пройдут между шипастых прутьев решётки. В широкие щели между сегментами осиновых тисков они пройдут тоже. И сквозь сжатую деревом плоть. Легко пройдут.

Он будет колоть её мечами столько, сколько потребуется.

Пусть Эржебетт не боится серебра так, как его боятся упыри. Но серебрённая сталь… Рано или поздно она искромсает и эту тварь. А не поможет сталь — есть факел. Огонь… Найдётся и алхимическое жидкое пламя. И громовой порошок. Надо будет — сожжём нечисть заживо прямо в каменном гробу. Или разнесём в куски вместе с клеткой и саркофагом.

Ага! А вот теперь страх появился. Тварь всё же проняло. Тварь поняла, почувствовала направление его мыслей и поверила в серьёзность его намерений. Отражение в глазах Эржебетт дёрнулось. Перевернулось. Ненадолго, правда, лишь на краткий миг, на долю секунды. Потом она вновь совладала с собой.

— Почему ты так хочешь пролить мою кровь? — спросила Эржебетт.

— Потому что ты испила чужую, — сухо ответил он.

— Я? — взметнулись и опустились длинные ресницы. — Испила?

— Кровь моих дружинников, оберегавших тебя, — сказал Всеволод.

— Я не трогала их, воин-чужак, — судорожно сглотнула Эржебетт.

Неужели, она думает, что ей поверят?

— А кто же тогда? — по губам Всеволода скользнула кривая усмешка.

В общем-то, он уже готов был вонзить мечи в сдавленное осиной тело.

— А кто, по-твоему, запер меня здесь? — торопливо проговорила Эржебетт.

Запер? Здесь? Кто?

Это, в самом деле, интересно. Но не более того. Всеволод отмахнулся от новых загадок. Не до них сейчас! В конце-то концов, кто бы не бросил сюда эту тварь, он оказал ему большую услугу. И — всё! И хватит пустой болтовни!

Клинки медленно опускались вниз через проёмы решётки. Сталь скрежетала о сталь. Серебро царапала серебро. Всеволод прикидывал, куда лучше ударить.

— Если я виновата в смерти твоих дружинников, почему я не сбежала сразу? Почему не спряталась? Почему дала заковать себя в осину и оказалась здесь? Почему, справившись с пятью опытными воинами, не смогла одолеть другого противника? — гнула своё Эржебетт. И, надо сказать, была убедительна.

Да, определённо, тут что-то не так, не сходится тут что-то. Сомнения, подспудно терзавшие Всеволода, но приглушённые ненавистью и обидой, выползали на поверхность. И — проклятье! — он утрачивал былую твёрдость и уверенность. Надо резать быстрее, пока немая, обретшая дар красноречия, не заговорила зубы, пока тёмная тварь обманом не остановила заточенную сталь с серебром.

Острия клинков коснулись осинового корсета. Нашли щели в деревянных тисках.

— Если ты сейчас убьёшь меня, покараешь ли ты тем самым настоящего убийцу своих людей?! — выкрикнула она.

Рука… обе руки Всеволода дрогнули.

— Не пожалеешь ли позже о том, что совершил в припадке бездумной ярости?! — продолжала Эржебетт, морщась от боли в сдавленной осиной груди.

Всеволод остановил движение мечей. Он решил выслушать. Сначала. Чтобы действительно ни о чём не жалеть после. Мысленно Всеволод уже вынес Эржебетт смертный приговор, не подлежащий обжалованию. И он его обязательно исполнит, что бы ни сказала сейчас Эржебетт, как бы не обернулось дело. Любая тёмная тварь, прорвавшаяся в людское обиталище из-за границы миров, должна умереть. Но это потом. Пока же — ладно. Пока пусть тварь поживёт. Немного. Ровно столько, сколько нужно, чтобы рассказать. Всё, что она знает и всё, что сможет рассказать.

— Говори, — хрипло приказал Всеволод. — Но говори правду.

Она говорила. Быстро и сбивчиво.

— Да, я не та, за кого себя выдавала, — захлёбываясь, шептала Эржебетт, — Не совсем та… Но я не причиняла вреда ни тебе, ни твоим людям.

— Ложь!

— За что ты меня винишь, воин-чужак?

Он качнул головой.

— О нет, Эржебетт… Себя я виню себя. За то, что сразу не распознал в тебе тёмную тварь. А ведь мог бы. Ещё в тот день, когда мы встретились, и ты убила пса Золтана. Рамук ведь погиб не случайно.

Это был не вопрос — утверждение.

— Собака — не человек, — негромко сказала Эржебетт. — Собака — зверь. Чуткий и осторожный.

Вот именно: чуткий и осторожный! Рамук, бросившийся в темницы Сибиу и попавший в смертельную ловушку, сооружённую Эржебетт из ведьминого ложа, почуял нечисть. Уж его-то не обманул бы безобидный облик жалкой немой девчонки. А поведение пса, возможно, открыло бы глаза и людям тоже. Эх, Рамук, Рамук…

Впрочем, сейчас надо скорбеть не о собаке и не о собственной глупости.

— Кто убил моих дружинников? — спросил Всеволод.

— Я не знаю, — в глазах Эржебетт снова появился страх. Страх настоящий, неподдельный. Его Всеволод уже научился распозновать безошибочно. Нехитрая, в общем-то, наука, если внимательно следить за своим отражением в тёмно-зелёных зрачках. — Тех, кто напал на них и на меня, я не видела раньше. Такие… такое мне не известно.

«На них и на меня»? «Такие… такое»? Что за бред?! Правду ли говорит Эржебетт? Изворачивается?

Ну а если задать вопрос иначе?

— Как погибли мои люди?

— Долго рассказывать… Тяжело говорить…

Да уж, наверное, нелегко. В тесных осиновых тисках, должно быть, каждый вздох даётся с трудом.

— …И вряд ли ты поверишь сказанному словами.

И это тоже верно. Вряд ли. Всему сказанному — вряд ли.

— Лучше дай мне свою руку, воин-чужак, — неожиданно предложила Эржебетт. — Тогда узнаешь. Сам. Сразу. Всё.

Как? — хотел, было, спросить Всеволод. Но не стал. Вспомнил. Бернгард говорил ему, что тварь… такая тварь, как Эржебетт, в самом деле, способна многое поведать без слов, через одно лишь прикосновение. Если захочет. Но зато если захочет, то солгать так она уже не сможет.

Кажется, Эржебетт хотела… Эржебетт готова была вымаливать жизнь правдой.

Её пальцы дрожали в тисках, под решёткой. Такие тонкие, слабые… Или обманчиво слабые.

А если — хитрость? Если это какой-то коварный план?

Прежде он прикасался к Эржебетт, и — ничего. Но то было прежде. А сейчас…