Руслан Мельников – Тёмный набег (страница 27)

— Его подожгли в самое нужное время, уж поверь мне, русич. Не позже и не раньше.

В самое нужное? Поверить было трудно. Но и не верить — нельзя.

— Потери… — снова вздохнул Всеволод.

— Сегодня мы могли потерять больше. Мы могли потерять всё.

Помолчали.

— А ты молодец, Всеволод, — привычная суровость и сухость исчезли из тона Бернгарда. Голос магистра немного помягчал. — Твоя вылазка здорово нам помогла.

Слабое утешение. Потери…

Последний приступ — уже перед самым восходом они отбили легко. И без новых потерь. Перебравшиеся через остывающий ров упыри всё же изрядно пожглись и потому на стены лезли не так рьяно и ловко. Да и не долго совсем лезли.

Неведомым образом твари тёмного мира почуяли приближение рассвета ещё прежде, чем посинело небо на востоке. Страх перед солнцем оказался сильнее Жажды. И нечисть, остервенело подвывая отступила.

Недобитые остатки упыриного воинства разом отхлынули от крепости. Кровопийцы ушли все до единого. Все, кто мог ходить. Уходили они быстро и далеко. Рассеялись где-то в лесах, в горах, в обезлюдивших предместьях, ища подходящее дневное укрытие и спасение от солнца.

защитники Закатной Сторожи встречали невзошедшее ещё светило благодарственными молитвами, криками и слезами радости.

Серебряные Врата выстояли.

Ещё одна страшная ночь прожита.

И ещё один тяжёлый день ждал впереди.

Глава 24

Всеволод угрюмо наблюдал со стены, как по замковому двору бродят тевтоны. Русичи-то и татары уже закончили — отыскали и аккуратно сложили своих убитых у ворот. И своих, и угров тоже… Уграм не повезло: Золтан Эшти потерял в сече почти всю свою небольшую дружину. Сам только уцелел, да юный Раду чудом выжил. Остальные — мертвы.

А кто виноват?

И-эх! Не устояли горячие шекелисы, там, где поставил их Всеволод, и где должно было стоять. Уже под конец схватки в замковом дворе, когда тевтоны отбили западную стену и дорубали тёмных тварей, прорвавшихся в крепость, ратники Золтана на радостях смешали строй и тоже полезли по путанным проходам в самое пекло. А бою с нечистью не шибко-то и обучены. Вот и полегли… Вот и сидит Золтан теперь, да смотрит волком… Не скоро ещё придёт в себя начальник перевальной заставы. Раду тоже, вон, постукивает тихонько по струнам цимбалы и прячет слёзы, которых воину стыдится не нужно.

Впрочем, у Всеволода тоже на душе скребли кошки. Девять дружинников не уберёг, девять человек потерял за ночь. Много… И Сагаадай, вон, — мрачнее тучи. Да, всем им дорого обошлась эта победа. Но, всё же самую большую цену сегодня заплатили тевтоны. Если судить по количеству павших… Потому и возятся немцы дольше. От помощи-то отказались, а в таких делах навязываться не принято.

Сами… Всё — сами. Тевтоны сами растаскивали груды мёртвых упырей. Сами извлекали испитых братьев из-под изрубленных тварей. Сами искали раненых. Хотя раненых в этом бою практически не было. Где-то там, внизу, с прочими саксами, должно быть, сейчас и Бернгард. На стенах, по крайней мере, магистра не видать.

Всеволод наблюдал…

Странно всё же ведут себя кнехты и рыцари.

Первые солнечные лучи уже коснулись места ночного побоища, а орденские братья всё ещё ходят между трупами с оружием наголо. Настороженно заглядывают в тёмные уголки, в зияющие ниши окон и в распахнутые двери, в густой полумрак под лестницами и навесами. Каждый тёмный закуток проверяют самым тщательнейшим образом. Словно ищут. Словно опасаются.

Поневоле вспомнились слова кнехта с рваной щекой о замковом упыре. А так ли уж они нелепы и беспочвенны зловещие слухи, гуляющие по крепости?

— Нахтцереров высматривают. Если кто вдруг уцелел, — послышался рядом знакомый голос.

Всеволод оглянулся. Конрад! Рядом с бывшим послом стоял Бранко. Оба с ног до головы перемазаны чёрной кровью. Но оба целы и невредимы.

— Уцелел? — переспросил Всеволод. — Такое возможно?

— Едва ли… Светает. Солнце уже высоко, а там, — Конрад кивнул на замковый двор, — от света уже не спрячешься. К подземельям нахтцереры не пробились. Во внутреннюю цитадель тоже не попали, так что укрыться тварям негде.

— Тогда зачем вообще тратить время на поиски?

Конрад замялся.

— Ну-у… Осторожность никогда не бывает лишней. Особенно на прорванной границе миров.

— А мне вот сдаётся… — Всеволод вперился в рыцаря пытливым взглядом, — сдаётся мне, твоими братьями движет не одна лишь осторожность.

— Да? И что же ещё?

— Страх.

— Страх здесь частый гость, — неожиданно легко согласился Конрад. — Он нередко идёт рука об руку с осторожностью. Просто кто-то умеет совладать со своим страхом, а кому-то этого не дано.

— По-моему, не в этом дело, — Всеволод не отводил от него глаз. — Не только в этом. По-моему, ваши воины сейчас не просто обшаривают поле боя. Они словно стараются обезопасить себя от того, что уже случилось однажды. И не желают, чтобы это повторилось вновь.

— Ты о чём, русич? — Конрад нахмурился.

Волох по-прежнему хранил молчание. Бранко лишь внимательно и, кажется, встревоженно смотрел на Всеволода. Что ж, пожалуй, пришло время для разговора начистоту. Для разговора о том, о ком здесь не принято говорить.

— О некоем упыре, который, как рассказывают, ещё в начале Набега прорвался в замок и теперь прячется по эту сторону стен.

Конрад и Бранко переглянулись.

— Что именно ты слышал? — на этот раз вопрос задал волох.

— Что за два месяца пропали два человека. Что позже их нашли обескровленными.

— Тут люди гибнут почти каждую ночь, русич, — задумчиво проговорил волох. — И каждого погибшего кровопийцы-стригои стараются испить досуха.

— Ты меня не понял.

— Прекрасно понял, — возразил Бранко. — И пытаюсь объяснить, чтобы понял ты. Набег начался давно… очень давно. И мы удерживаем замок очень долго. Это тяжело, это утомляет, это изматывает и тело, и душу. Это не всем оказалось по силам. Ночные штурмы, бессонные ночи, тяжёлая дневная работа, и ни единой человеческой души на несколько дней пути вокруг. Только нечисть конца-краю которой не видать. Всё, что происходит здесь, способствует унынию и отчаянию. И — хуже того — постепенному перерастанию вполне естественного, но подвластного разуму и воле страха в страх неосознанный, в скрытую, подспудную, неконтролируемую, безрассудную панику, не прорывающуюся пока наружу, однако отравляющую изнутри умы и сердца и изъязвляющую нестойкие души. Именно из такого страха и из такой паники взрастают беспочвенные и опасные слухи…

Что ж, всё это Всеволод знал. Хорошо знал и понимал. Это ему объяснять не надо. Сам, помниться, успокаивал себя вот так же. Но…

Ох уж оно, это «но»!

— А опасные слухи следует пресекать, — продолжал тем временем Бранко. — Пресекать жёстко и быстро. Любой ценой. Если мастер Бернгард узнает, кто из братьев болтает о замковой нечисти — ему не жить. Ты скажешь магистру — кто?

Всеволод покачал головой. Не для того он приехал сюда, чтобы наушничать. Не для того вёл дружину долгим и опасным путём… Хотя, в словах волоха, конечно, есть доля жестокой правды. Опасные слухи, действительно, нужно пресекать, не считаясь с ценой.

— Тогда мой тебе совет, — Бранко чуть понизил голос. — Впредь сам не заводи таких бесед без особой надобности. Не подбрасывай дров в костёр паникёрства. Иначе однажды он пожрёт и тебя, и всех твоих соратников вернее любой тёмной твари.

Это была не угроза, из-за которой можно было вскинуться, ругаться и драться. Это было дружеское предупреждение, сказанное самым, что ни на есть, благожелательным тоном.

— Не позволяй пустым россказням и досужим домыслам смущать душу. По эту сторону замковых стен нет кровопийц-стригоев… — Бранко покосился вниз, на проходы загромождённые белёсыми телами. — Здесь нет живых стригоев, перешедших границу обиталищ. Есть только слухи, Всеволод, всего лишь слухи… Или ты всё же думаешь иначе?

— Нет, — Всеволод покачал головой. — Иначе я не думаю.

Но вот как, интересно, думают те, внизу. Те, кто с обнажёнными мечами и замирающими сердцами заглядывают сейчас в каждую тёмную нишу, в каждую распахнутую дверь.

Чем объяснить нервозное поведение тевтонов, тщательно прочёсывающих замковый двор при свете восходящего солнца? Не ожидают ли они, что пресловутые слухи… только слухи… всего лишь слухи… вдруг материализуются из последних клочьев уходящей тьмы? Не боятся ли удара в спину — удара таинственного и неведомого врага — больше, чем упыринных полчищ, каждую ночь прущих на крепость в открытую?

Не по себе было Всеволоду в это зябкое, неуютное только-только просыпающееся утро, заваленное людскими и нелюдскими трупами, залитое красным и чёрным. Неспокойно было на душе.

Отчего так? Почему?

А волох всё говорил — ровно, вкрадчиво, словно увещевая неразумное дитя:

— Кровопийцу, якобы, довольствующегося одним испитым человеком в месяц и свободно разгуливающего по замку, полному народа, никто ещё ни разу не видел, так что…

Стоп! Вот оно! По замку полному народа… Всеволод, наконец, понял, откуда взялась эта необъяснимая тревога. Он огляделся вокруг. Посмотрел на стены. Под стены. Внутри и снаружи крепости. Всюду копошились люди. Всюду, где шёл ночной бой.

— Бранко, Конрад, здесь все?! — он обвёл рукой вокруг.

— Кто — все? — не понял волох.

— Где — здесь? — спросил тевтон.

— Гарнизон! Сторожа ваша! Все воины тут?

— Разумеется, — кивнул Конрад, — Как и положено. Павших нужно собрать. Падаль — выбросить. А потом… Да ты и сам видишь, сколько работы. Чем раньше мы начнём готовить крепость к следующей ночи, тем…