Руслан Киреев – Подготовительная тетрадь (страница 31)
Я не видел «Подготовительной тетради», но я убежден, что в ней ни слова нет о почках на акациях и прочем вздоре. Но вот что в одном из параграфов — не обязательно первым — проводится параллель между жизнью и модой, для меня несомненно.
Трудно сказать, когда впервые пришло в голову Свечкина это сравнение. Вероятно, оно давно уже исподволь вызревало в нем как один из пунктов будущей (или уже начатой) «Подготовительной тетради», но осознать его помогло, вероятно, телевизионное интервью, которое брали у него, пока всего лишь заместителя директора, в связи с очередным триумфом новоромановцев. Эта передача, как и очередной триумф — присуждение Знака качества только что освоенной женской куртке из давно немодной «болоньи», которую наша промышленность тем не менее продолжала гнать и которой смелая комбинация с искусственным мехом и замшей придала блеск новизны, — и передача и триумф были как нельзя более кстати: вопрос о создании швейного объединения «Юг» решался в самой последней инстанции. Одновременно, надо думать, обсуждалась и кандидатура генерального директора. Всего этого Свечкин не мог не знать, и тем поразительней спокойствие и деловое достоинство, с которыми он держал себя перед камерой.
Я покосился на Эльвиру. Зачем? Можно было не коситься, можно было смотреть в упор — все равно бы не заметила, так была поглощена тем, что происходило на экране. Ее собственный муж беседовал с телезрителями — Свечкин, великий Свечкин, который варил ей борщ, стирал кружевные сорочки (потом они сушились в ванной, мучительно искушая меня прожечь их сигаретой. О прозорливый Иванцов-Ванько!), а сейчас скромно сидел рядом, и она могла не только потрогать его пальцем, но и послать в кухню за яблоком для Анюты. Несносная девчонка никак не хотела сидеть смирно, елозила и шуршала чем-то. Эльвира, не отрывая глаз от экрана, дернула дочь за руку.
— Это же папа! Видишь — папа! (Разумеется, в эти секунды говорил не Свечкин, а интервьюер, Лида Горшкова, работавшая до телевидения в «Светопольском комсомольце».)
Анюта, не понимая, поворачивалась к отцу — не к экранному, а живому, и этим окончательно выводила мать из себя.
— Да вот, вот папа!
Ну и что? Телевизионный папа был ничуть не интересен ей. Вот если бы он пел или танцевал, если бы стоял на голове, а то просто говорит, да еще так непонятно.
— Яблока хочу, — заявила она.
Несчастная Эльвира! Я почувствовал, как напряглось ее голубоватое от экранного сияния лицо. Она знала дочь: не получив своего, она не успокоится — тут, видимо, она пошла в маму.
Когда, «направляя беседу», снова заговорила Лида Горшкова, Эльвира отрывистым шепотом бросила Свечкину:
— Пожалуйста, вымой ей.
А теперь внимание! Это прежде герои проверялись информацией типа «Убит ваш царственный родитель», и мы затаив дыхание ждали, что ответит сын. Современная драма предлагает другой текст. Герой сидит перед телевизором и смотрит самого себя — случай, который простому смертному выпадает раз в жизни, а то и реже — и тут бесцеремонная и тщеславная жена, в широко раскрытых глазах которой светится по крохотному экранчику, требует отправиться на кухню мыть яблоко. Не лихо ли?
Как поведет себя в такой ситуации простой смертный? Шикнет на жену… Не обратит внимания… Решит, что она сошла с ума… А Свечкин? Свечкин встал и, не без сожаления бросив на телевизор цепкий взгляд (в отличие от современной девочки Анюты его, крестьянского человека, занимало собственное раздвоение), проворно вышел из комнаты. А другой, экранный, Свечкин продолжал негромким голосом, слышимым тем не менее во всей области, говорить о моде, характерная особенность которой в том, что она скоротечна. И в этом нет ничего худого. Наоборот! Будь она вечной, она утратила б главное свое очарование. Это все равно что… Тут последовала пауза, и на показываемом крупным планом лице появилось выражение, которое не имело ничего общего с рассуждениями о трудовых подвигах новоромановцев. Свечкин думал, причем думал не запланированно, не в русле отрепетированной телевизионной беседы, а явно и неожиданно для себя сиганув в сторону. В следующую секунду спохватившаяся камера показывала уже Лиду Горшкову, а та спешно нагромождала банальность на банальность о растущих запросах современного человека.
— Петя, — произнес я, едва он появился в дверях с алафьевским яблоком в руке. — Ты недоговорил. Ты сказал: «Это все равно что…» — и почему-то умолк. А мне…
Но тут я сам умолк, потому что снова заговорил как ни в чем не бывало экранный Свечкин, и Эльвира бросила на меня взгляд, в котором было суммировано презрение всех женщин, чье справедливое негодование я имел неосторожность когда-либо вызвать.
Но я не успокоился. Когда щедро отведенные Новоромановской фабрике минуты наконец истекли, я снова привязался к Свечкину: «Прелесть моды в ее скоротечности, а это все равно что… Все равно что…» Так, прочитав целиком без последнего слова четверостишие, подбивают ребенка произнести это последнее слово. Все равно что… В меня так и вонзились буравчики его глаз, но он сдержал себя.
— Все равно что жизнь, — проговорил он глухо.
Вот! Деловой и практичный, с сугубо утилитарным мышлением администратор заделался вдруг Спинозой. Это, конечно, моя вина, я доконал его, но в том, что он стал им, я не вижу ничего сверхъестественного. Обстоятельства! В зависимости от них он становился то толкачом, то маклером по обмену жилой площади, то виртуозным демагогом, а когда приперло, то и философом. Если понадобится, сказал я и честно уточнил: очень понадобится, — потому что Свечкин, подобно всем величайшим администраторам как нашей, так и предшествующих эпох, пусть даже и весьма кровавых, не был сам по себе злым человеком, — если очень понадобится, он не моргнув глазом укокошит ближнего… Глаза Эльвиры потемнели.
— Ты завидуешь ему! Ты просто завидуешь. — И я сразу вспомнил Алину Игнатьевну, ее беспощадный приговор неудачнику, единственная якобы отрада которого — травить тех, кто чего-то достиг в жизни. Эльвира, к счастью, не была столь красноречива, но обе женщины — бывшая цыганка, которую угораздило податься в беллетристы, и тщеславная ветреница — говорили, в сущности, об одном и том же. А пускай! Я по-прежнему считаю, что для людей типа Свечкина легче стать убийцей, нежели философом, но, когда под угрозой оказалось все, чем он жил, и выход из этого тупика был только один — удариться в философию, он сделал это с присущими ему изобретательностью и тщанием. Нельзя доказать, что смерти нет, но можно убедить не только кого угодно, но даже себя, что неизбежность конца естественна и даже необходима, ибо является наипервейшим условием всякого начала. Речь идет не о конце каждого человека в отдельности и даже не человечества в целом, то есть нашей цивилизации в отдельности, но и чего бы то ни было, если опять-таки брать это изолированно. Например, Луны. Сейчас я объясню, откуда взялась Луна, но сперва мне хочется закончить мысль.
Итак, все взятое в отдельности обречено на гибель — начиная от бабочки-однодневки и кончая звездами, которые, как известно, тоже рождаются и умирают. Выходит, вечен лишь сам процесс завязи и распада, то есть движение? Нет! Законы, которые определяют этот процесс, тоже вечны. Пусть погибнет цивилизация, погибнет солнечная система, но 2 × 2 = 4 останется незыблемым, как и то, что длина окружности равна 2πr. Как утопающий за соломинку, хватался Володя Емельяненко за это нерушимое при любых катаклизмах 2πr.
В отличие от материи оно нетленно. В отличие от материи оно не пребывает в определенном месте; значит, оно вездесуще. Понимаю ли я, наступал на меня Володя, что оно вездесуще, вечно и нематериально?.. Он волновался.
— Не играй словами, — сказал я. — Ты играешь словами, Володя, а играя, можно выложить из кубиков любую фигуру.
Он долго смотрел на меня голубыми крупными глазами. Потом спросил, что такое игра, и я, признаться, не смог отыскать исчерпывающего определения. Тогда он предложил свое:
— Игра — это все, что необязательно.
Я не сразу оценил всеядность этой формулы и лишь со временем понял, что под нее попадает почти все. Лишь очень немногое способно пройти сквозь этот филигранный фильтр. На сеточке останутся не только демисезонное пальто с капюшоном, не только автомобили, здания, газеты, больницы, пряности, настольная лампа, при которой я пишу сейчас, мои отношения с Эльвирой, Шекспир, но и само 2πr — не закон, а его буквенное обозначение, то есть факт осознания нами этого закона. Но сам он пройдет. А ведь существуют законы не только физические, продолжал Володя, но и нравственные, равно как и законы прекрасного. В своем частном выражении они недолговечны и относительны, но по сути своей — от простого к сложному, от несовершенного к совершенному — они неизменны, как во времени, так и в пространстве. Принцип диалектического развития — о чьем бы развитии ни шла речь: бабочки, питекантропа или двухголового инопланетянина, — принцип диалектического развития универсален, и всякая цивилизация, по каким бы спиралям ни развивалась она, приводится в действие именно этим законом. Он не исчезнет оттого, что некому будет осознать его или зафиксировать на бумаге умными закорючками. Он лишь замрет, онемев, на миллион, на миллиард, на сто миллиардов лет, но рано или поздно все равно пропоет: «А я тут!» — в какой-нибудь из галактик. В этом смысле, и только в этом, настаивал Володя Емельяненко, дух бессмертен. Дух ли, свод ли законов… И не надо мнить в своей самоуверенности, что мы можем уничтожить нечто большее, чем самих себя.