Руслан Киреев – Подготовительная тетрадь (страница 22)

У меня есть основания полагать, что моя персона тоже не произвела на радушного и неизменно вежливого хозяина особо благоприятного впечатления. Виктор Карманов, о котором он «много слышал и всегда мечтал познакомиться ближе» (я хамски промолчал), явно разочаровал его. Он был неуклюж, самонадеян, невежествен, курил вместо галантно предложенного «Кента» вонючий «Дукат» и ел с ножа. Мало того! Он оказался хвастуном, потому что ни с того ни с сего ляпнул вдруг, что в прошлом году его удостоили республиканской премии за лучший материал года. А Иннокентий Мальгинов, чей отделанный бронзой сервант ломился, надо полагать, от дипломов, медалей и гран-призов международных фотовыставок, не счел нужным даже упомянуть о сих знаках отличия.

В довершение всего гость выказал себя невоспитанным скотом, ибо даже не поблагодарил за гостеприимство. Повернулся и, пренебрежительно бросив общее: «Привет!», зашагал прочь — верзила в буклистом пиджачке.

Произошло это на уже по-осеннему пустынном Золотом пляже, куда честна́я компания отправилась на другой день после завтрака. Эльвира смеялась. В восторг приводила ее ловкость, с какой прославленный фотомастер бросал в синее море серые камушки, и они, прежде чем кануть на дно, подпрыгивали два или три, а однажды даже четыре раза.

— Четыре! — ахнула Эльвира и, закусив губу, с обожанием посмотрела на своего интеллектуала, который проявлял на сей раз чудеса физической ловкости. На секунду у меня появилось искушение сграбастать его за замшевую куртку и запузырить следом за камушками — пусть бы подпрыгивал себе до самой Турции, а Эльвира считала б. Вместо этого я пробормотал что-то насчет неотложных дел, которые вдруг появились у меня, сказал: «Привет!» — и зашагал в обратную от Турции сторону. Поворачиваясь, я успел заметить, что все удивленно смотрят на меня, кроме жены Свечкина, которая с улыбочкой разглядывала в море затонувшие камушки.

9

Копии записочек, оставленные мне Свечкиным-старшим, некоторое время пролежали у меня в столе без движения. Не получив «добро» руководства, я, естественно, не мог заняться этим делом, Василь же Васильич «бархатничал», как обычно, в Кисловодске, а идти к Алахватову мне не хотелось. Зная нашего и. о., трудно было не предвидеть шквал «почему?», «как?» и «зачем?», который в подобных случаях не мог не обрушиться на вас вместе с потоками носящегося по кабинету воздуха.

Мужественно выдержал я этот натиск и даже не упомянул Свечкина-старшего, боясь, как бы Алахватову не взбрело на ум немедленно затребовать сюда старика.

Но сам-то я никак не мог обойтись без его помощи. Дело в том, что записочки, копиями которых я располагал, были уликой против директора совхоза Гитарцева, разбазаривающего совхозное добро, но ни в коем случае против тех, кто пользовался его щедростью. А в них-то и была вся соль, причем я считал так с самого начала, и тем не менее Алахватов продолжал вдалбливать мне, что надо акцентировать внимание не на директоре совхоза, а на тех, кого он одаряет. «Вот тогда будет глубина!» — кричал он сквозь жужжание вентиляторов.

Я молчал. Мне нечего было отстаивать, позиции наши, как ни странно, совпадали, но наш заместитель редактора не мог и шагу ступить, чтобы не поспорить. Если же ему не возражали, он сам выдвигал заведомо вздорное положение и тут же с яростью опровергал его. Так было и теперь.

— Вот вы говорите, — уличал он меня, — что главное тут директор.

— Я не говорю этого.

— Ну как же не говорите! Главное — директор, он сам навязывает им. Разве не ваши слова?

Не мои. Как на духу — не мои. Но я только вздохнул, а сам прикидывал уже: с чего начать? Со Свечкина-старшего — другого пути я не видел.

Заведующий складом встретил меня в своей крохотной конторке так настороженно и хмуро, что на миг я даже усомнился: узнал ли он меня? Но я понимаю, что не узнать меня мудрено, поэтому, сдержав импульсивный порыв представиться, сразу же заговорил о деле.

По директорским шпаргалкам невозможно было установить, кому предназначались дармовые и оттого, видимо, особенно сладостные плоды Алафьевской долины. Даже «подателю сего» и то обычно отсутствовало. Чаще всего это были безличные повеления: отпустить. Но кому, кому? В прошлую встречу Иван Петрович назвал кое-кого, но кто подтвердит, что именно к их столу явились белая черешня и розовые персики? Директор Гитарцев? Иван Петрович подумал и отрицательно качнул головой: ни за что. Хорошо, а собственноручные записочки? Тут уж не отопрешься. Но, во-первых, зачем преждевременно обнаруживать главный козырь, а во-вторых, мне хотелось по возможности оградить больного старика от начальственного гнева.

Тот, однако, оказался не из робкого десятка.

— Я все скажу. — И подозрительно поглядел на меня из-под седых бровей. — Или напишу, как хотите. Я предупреждал Гитарцева.

Будь Иван Петрович не так суров, я бы горячо пожал ему руку. Не каждый согласится вот так, с открытым забралом, идти против начальства. Монтени…

Помочь нам могли совхозные шоферы, с которыми Гитарцев отправлял продукты в Светополь, но таковых, увы, было немного. По большей части «представитель» прикатывал на собственной машине, однако «персональщики», заметил я, отличаются не только обходительностью, не только кругозором, который они расширяют, почитывая книжку в ожидании хозяина, не только надменностью, но и страхом потерять место. И это при таком дефиците шоферских кадров! Раз я даже к Рудику привязался: не надоело ли ему возить Василь Васильича, а в отдельных случаях и меня? Почему, допытывался я, тебе не перейти на двадцатипятитонный самосвал?

— А почему ты не переходишь? — спокойно, вопросом на вопрос, ответил Рудик.

— Куда?

— На радио. Или в издательство. Тебя же звали в издательство.

Мудрая отповедь! Я понял это, когда, завершая эпопею с чеботарским фельетоном, начало которой положил визит в редакцию Свечкина-старшего, гуманный Василь Васильич проинформировал меня, что уже побеспокоился о моем трудоустройстве. Именно на радио… В газете мне тоже не возбраняется сотрудничать, правда, пока под псевдонимом.

— Мягкий знак Сергеев, — нашелся я, и уже одно то, что я не придумал ничего лучшего, как повторить собственную остроту — первый и самый верный симптом интеллектуальной прострации, — говорило о моем состоянии.

Кроме Ивана Петровича, два человека готовы были подтвердить, что отборные дары Алафьевской долины совершали нелегальное путешествие по маршруту: склад — квартира председателя облплана Лапшина. Это была самая крупная фигура из всех названных Свечкиным. Дважды в нынешнем году ездил к нему на своем молоковозе водитель Ткачук, рябой и длиннолицый, с лошадиными зубами, которые он недовольно щерил, слушая меня.

— Противно! Холуем себя чувствуешь. Извольте, велено передать… Я сказал завгару: баста, Егорыч, больше не повезу.

(У Егорыча оказалась короткая память: он этого разговора не помнил. И вообще, сказал он, откуда ему знать, что там посылает начальство с машинами в город. У него своих забот по горло: запчасти, смотровая яма, ужасный объезд на шестнадцатом километре — вторая рессора летит! — авторемзавод, который возвращает машины в еще худшем состоянии, нежели принимает их. Он говорил энергично и даже грубо, что, по-видимому, должно было означать его совершенную искренность, но — слишком энергично.)

Меня заинтересовало, каким образом можно транспортировать на молоковозе черешню и персики.

— Да вот, — кивнул Ткачук на продавленное моим телом сиденье. — Поставил и вези. А свалится, и черт с ним, думаю. Даже специально тормозил резко. Не свалился, зараза!

Все это хорошо, но не согласился бы он написать обо всем этом несколько слов? Ткачук опять ощерил желтые зубы.

— Я не очень пишу… С ошибками, — В ответ на что я горячо заверил его, что у нас полредакции пишет с ошибками — машинистки исправляют. И подчеркнул, что форма может быть произвольной. Это всегда успокаивает русского человека, у которого — с петровских, видать, времен — выработалось недоверчиво-настороженное отношение ко всякого рода казенным бумажкам.

Второй шофер, Федоров, вернее, бывший шофер, сейчас он работал слесарем, с ходу подтверждал все, о чем я ни спрашивал. Что спрашивал! — только собирался спросить, только рот разевал, как он: возил! Таскал! Абрикосы? Абрикосы! Дыни? Дыни! Виноград? Виноград! Кому? Всем. Лапшину? Лапшину. Карманову? Карманову.

— И Карманову? — уточнил я.

— И Карманову!

У него было обрюзглое лицо и маленькие, как у меня, глазки. Из шоферов его турнули за пьянство, но, как, отдуваясь, справедливо заметила однажды Алина Игнатьевна, ставя на место распоясавшегося в критическом раже верзилу, мы имеем дело не с классиками, а с живыми литераторами. Так и тут. У меня не было выбора.

— Что ты пьешь, Федоров? — спросил я. — Денатурат? Или лосьон для волос с перхотью?

Мой собеседник обидчиво оттопырил сизую губу.

— Чего это — денатурат?

— Не знаю — чего. Иначе б не врал. Карманов — это я.

— Вы?

— Я. Ты что, возил мне дыни?

Он посопел.

— Вам не возил.

— А чего ж напраслину несешь? Или не знаешь, что за такие штуки морду бьют?

Он опасливо покосился на меня и на всякий случай поджал губу. Я дал ему ручку и лист бумаги, усадил за стол в завгаровской каморке и предупредил, что если он соврет хоть слово, то я лично растолкую ему разницу между правдой и ложью.