Руслан Гахриманов – Долг охотника. Часть первая (страница 1)

Руслан Гахриманов

Долг охотника. Часть первая

Цикл: «Долг Регула».

Рассказ: «Долг охотника. Часть первая».

Аннотация

Прошёл год с тех пор, как Регул бежал из ледяного ада Сонных Пиков. Год, за который портной из Ательвинда превратил боль в ярость, а ярость – в холодное оружие. Он точил клинок, натягивал тетиву и рылся в запретных книгах, готовясь к охоте.

И охота пришла к нему сама – в лице человека из ордена Недремлющих. Они знают о культе Пронзённого Сердца больше, чем он смел предположить. И у них для него есть предложение: стать их глазами в Тарнвейле, золотой жиле Турана, где под блеском монет и шумом порта уже шепчутся древние кошмары и бесследно исчезают люди.

Долг свидетеля исполнен.

Пришло время долга охотника.

***

Дождь в Ательвинде пахнет иначе.

Не глиной мостовых и не острым морозцем, как зимой. Он пахнет мокрым камнем, тленом опавших листьев и холодом, уже пришедшим с вершин Соловьиных гор. Этот запах пробивался сквозь щели в ставнях и напоминал мне, что прошёл почти год, а я всё ещё здесь, в этой тишине.

Я сидел дома за раскройным столом, при свете масляной лампы. Под руками лежал каштановый бархат – добротный, изумрудного оттенка, купленный по случаю у купца из Бискаи. Я выкраивал подкладку для камзола. Ножницы в моих пальцах двигались плавно, почти сами по себе, следуя меловым линиям. Раз, два. Лёгкий шелест разрезаемой ткани был единственным звуком в мастерской, если не считать монотонного стука дождя по крыше.

Этот ритм был лекарством. Иглой и нитью я сшивал не только материю, но и края собственного сознания, истерзанного тем, что я видел. Каждый ровный стежок был маленькой победой над хаосом, что ждал за порогом памяти. Раньше я работал только в мастерской, но теперь шил и сидя дома, чтобы не думать. Чтобы руки помнили одно, а голова другое.

Но шитьё – это ещё и время для мыслей. И мысли возвращались.

Не криками, а намёками. Искажённым отражением в полированном лезвии ножниц, которое на миг казалось не сталью, а чем-то мутным, маслянистым. Отдалённым гулом в тишине ночи, настолько низким, что его можно было спутать с биением собственной крови в висках. Иногда, отрывая взгляд от работы, я ловил себя на том, что пристально вглядываюсь в угол комнаты, где сгущалась тень, ожидая увидеть там не складки старого плаща, а иное движение – сухое, стремительное шуршание.

Кошмары не ушли. Они вросли в меня, как осколки холодного стекла.

Иногда, потянувшись за ножницами, я ловил себя на том, что рука инстинктивно сжимается в кулак, будто готовясь к отчаянному удару. Пальцы, знающие вес иглы, теперь по ночам непроизвольно отбивали такт – тик, тик, тик – будто отсчитывая капли на каменном полу далёкого зала.

Я не ждал чуда. Не ждал, что кто-то постучит в мою дверь с вестью о расправе над культистами в Сонных Пиках.

Пока официальные каналы молчали. Однако я в любом случае не собирался сидеть, сложа руки. Я не мог позволить себе ни выжидания, ни страха. У меня не осталось ничего, кроме этой тихой ярости, холодной и цепкой, как шило. Я начал готовиться.

Это не был рыцарский порыв. Это была методичная, утомительная работа, похожая на распарывание старого, сложного шва. По утрам, пока город ещё спал в серой предрассветной мути, я выходил в наш двор, где соорудил несколько мишеней для стрельбы из лука.

Мои руки дрожали от напряжения. Первые стрелы ложились в землю, следующие – пролетали мимо, втыкаясь в высокий забор. Боль в неподготовленных мышцах была острой и унизительной.

Но я продолжал. День за днём. Дождь, туман, первые лучи солнца. Дыхание. Прицел. Выстрел. Скрип плеча. Пока пальцы не перестали неметь, пока глаз не научился ловить мишень раньше, чем мысль, пока стрела не начала, хоть и не всегда, но бить в угольное пятно в центре. Это не было искусством. Это было механикой. Механикой выживания.

Затем в редкие свободные дни я начал охотиться в лесу. Не только для пропитания, но и для тренировки.

Чтобы научить ноги двигаться бесшумно по хрустящему валежнику. Чтобы научить тело часами сидеть в засаде, пока не замрёт всё, кроме зрачков, следящих за движением в кустах. Чтобы однажды, когда придёт время, сделать это не с нарисованным углём кругом, а с тем, у кого в груди бьётся настоящее, тёплое сердце, полное той же животной жажды жизни, что и моё.

По вечерам, когда я закрывал мастерскую, начиналась другая школа. Бернар, старый боевой товарищ моего отца, ветеран, чьи шрамы говорили красноречивее любых баллад, ждал меня у камина в своём доме неподалёку. При свете огня его резкие, будто высеченные из камня скулы и тяжёлая челюсть делали его удивительно похожим на отца – той же неприступной, древесной суровостью, которую я помнил с детства.

В его жилище время текло густо и неторопливо, как мёд. Пахло деревом, дымком очага и старой кожей – тем самым запахом, что витал на отце, когда он возвращался из походов и, смеясь, сажал поочерёдно меня с братом на плечи. Бернар никогда не говорил о нём напрямую, но иногда, поправляя мой хват на рукояти меча, ворчал: «Сжимал, как мясник топорище. Пальцы потом отказывали. Пришлось отучать». И в этих редких, скупых словах было больше родного тепла, чем во всех официальных соболезнованиях, что я слышал за этот год.

Он брал с меня символическую плату – ровно столько, сколько стоило прокормить его старую боевую собаку, да и то не всегда. Его уроки были бесценны, а его терпение – почти отцовским, хоть и приправленным солдатской бранью. Чтобы не злоупотреблять его добротой, я работал до темноты, беря больше заказов.

А ночью приходила очередь других занятий.

Я разбирал книги Нексина. Фолианты, исторические труды и трактаты, записки о путешествиях, каталоги древностей, его личные дневники. Искал упоминания о нечеловеческих культурах, о символах, похожих на те абстрактные барельефы в руинах, о запрещённых культах, напоминающих тот, что я видел в Фермсиге. Читал между строк. Скрипторий постепенно обрастал новыми листками с выписками, картами с пометками и книгами, которые лучше было не показывать посторонним.

Но официальных книг было недостаточно. Мне нужны были иные источники.

Благодаря наводке одного из странников, который искал плащ, «чтобы не быть замеченным в ночи», я постепенно вышел на неформальные сообщества антикваров, коллекционеров и искателей запретных знаний. Они спрашивали, шутя, с чего это вдруг портной заинтересовался оккультными книгами.

Я получал книги, переплетённые в кожу таких тварей, чьего облика и представлять себе не хотел, усыпанные рунами, режущими глаза. Платил монетами, отчеканенными не в Туране. Эти книги я прятал не в скриптории, а в подвале. Подобные знания были опасны, и хранить их следовало в секрете.

Я поддерживал связь и с друзьями Нексина. Учёными, библиотекарями, алхимиками. Они приходили, выражали соболезнования, тихо говорили о его увлечённости, о его «жажде понять непознаваемое». В их глазах я читал не только печаль, но и тревогу. Они знали больше, чем говорили. И, видя мою настойчивость, понемногу начали делиться: намёком, отсылкой к редкому фолианту, именем коллеги в другом городе, который «интересуется аналогичными аномалиями». Это была тонкая паутина, которую я плёл в тишине.

Но между тренировками, книгами и работой всегда находилась пустота. Её форма – кресло у камина, в котором никто не сидел. Её звук – тишина за стеной, где раньше слышался скрип пера Нексина. Её вкус – слишком большая порция ужина, которую не с кем разделить. И её вес – тяжесть каждого нового дня, начатого без него.

Скорбь не приходила волнами. Она была фоном, холодным и ровным, как каменный пол. Иногда, заканчивая сложный заказ, я оборачивался, чтобы поделиться удачей, и натыкался на эту тишину. Она жгла горче любого упрёка. Я злился на него. За его любопытство. За его письма, полные восторга. За то, что он оставил меня одного в этом новом, страшном и лицемерном мире, где за фасадом обыденности и цивилизованности скрываются древние ужасы и равнодушные люди.

А потом брал в руки его любимое перо, всё ещё стоявшее в чернильнице, и злость таяла, оставляя лишь твёрдое, бездонное чувство долга. Он шёл за знанием и нашёл погибель. Я пойду по его следам, но с иной целью. Не чтобы понять, а чтобы искоренить.

Так и текли мои дни почти целый год с тех пор, как я вернулся из Сонных Пиков.

Утром – лук и холодный воздух. Днём – игла, ножницы, разговоры с клиентами, в которых я теперь слышал не только заказы, но и намёки, странные истории из дальних краёв. Вечером – боль в мышцах на уроке у Бернара и его жёсткие, но бесценные истины. Ночью – пыльные фолианты и свинцовые кошмары, которые стали такой же частью распорядка, как утренний чай.

Всё это время я готовился. Не к подвигам. К охоте.

И когда осенний дождь стучит в ставни, напоминая о сырой земле, я прислушиваюсь уже не к страху в своей тишине.

Я прислушиваюсь к зову дороги. Она ждёт.

И я почти готов дать ответ.

***

И ответ этот пришёл сегодня под вечер, когда дождь сменился колючей изморосью, затягивающей окна мастерской серебристой пеленой. Клиент вошёл без стука – дверь просто отворилась от напора ветра, впустив струю сырого воздуха и его.

Мужчина. Сорок с лишним. Грозное, волевое лицо словно высечено из мрамора. Его плащ был из простого серого сукна, но сидел безупречно, не стесняя движений тела, привыкшего носить не только ткань, но и скрытое вооружение. В руках у него свёрток из тёмной ткани.