Руслан Ерофеев – Зверь из бездны (страница 35)
Тощий рыжий смилодон был последним представителем своего вида на планете. Он никогда не знал самки. Поэтому он научился обходиться без нее. Вот и сейчас, после сильного выброса адреналина в кровь во время боя, наступила разрядка. Великий Древний Инстинкт Воспроизводства Рода пробудился в могучем теле хищника и настойчиво требовал свое. Повинуясь ему, саблезубая кошка с глухим урчанием тронула широкой когтистой лапой оторванную голову Сераписа. Потом, неуклюже раскорячив поросшие жестким волосом задние конечности, присела на еще теплый кочан бальзамировщика задом и принялась ею мастурбировать. Впалые бока чудовища, покрытые грязными сосульками шерсти, тяжело вздымались. Наконец саблезубый тигр испустил хриплый рев, оставил сломанный в нескольких местах череп Сераписа в покое и растянулся на влажных, заляпанных подсохшим пометом плитах подземелья во всю длину своего двух с половиной метрового тела.
Как же все близко в этом мире незыблемых величин пространства и времени! Рыжая бестия родилась в год, когда фараон Рамсес Второй заложил на месте старой столицы – Авариса, новый город – Пи-Рамсес («Дом Рамсеса»)[52], но по другую сторону Великой Воды – в Северной Америке, как много позже назовут эту часть света. Рыжему в каком-то смысле повезло – почти все его сородичи вымерли еще за несколько тысяч лет до его рождения, в конце последнего ледникового периода, сгинув в смоляных карьерах нынешней Калифорнии, покрытых тонкой пленкой воды, так похожей на прекрасное озеро, удобное для водопоя. Предки рыжего избежали жуткой ловушки – но не каменных наконечников копий местных охотников. Дикари убили мать и отца рыжего, а двухмесячного котенка обменяли на глиняный горшок, привезенный с другого края Великой Воды отважными кормчими Больших Лодок. Великая морская цивилизация Крита торговала со всем миром. Через год беспрерывного качания в темном, вонявшем тухлой водой трюме рыжий оказался на Крите. К тому времени он сильно подрос. В крупнейшем порту тогдашней Ойкумены он был куплен торговым агентом храма Инпу или, по-гречески, Анубиса. За три дня и две ночи египетская трирема, пользуясь попутным южным ветром, преодолела путь до финикийского порта Библ, отмахав дистанцию почти в 270 морских миль. А там было уже рукой подать до благословенной Богами земли Та-Кеми. В темном храмовом подземелье саблезубый кот быстро потерял зрение, но зато тухлую рыбу хищнику заменил гораздо более подходящий для него рацион – плоть и кровь неугодных жрецам людей.
Всех этих подробностей рыжий, конечно, осознавать не мог. Как не знал он и того, что душа египтянина живет вечно, только если цело ее вместилище – труп. Поэтому, выдержав тела Сераписа и Менеса около суток, – монстр предпочитал мясо с душком, – саблезуб вскоре превратил их в жирный дымящийся навоз, лишив, таким образом, всякой надежды на жизнь вечную. Лишь перстень шакалоголового бога Инпу не смог переварить луженый желудок монстра, и его вскоре унесло куда-то вместе с другими стоками пещеры: золоту и камню что, они же – не нежная людская плоть!
Однако чудовище земных недр не могло знать и того, что религии иногда ошибаются.
Часть II
АРТЕМ. Ростки безумия
Страх перед ночью, страх перед тем, что не есть ночь.
Глава 1
Мостик над бездной
Тьма была глухой и абсолютной, как в первый день творения. Не существовало ни верха, ни низа. Понятия «лево» и «право» также полностью потеряли присущее им значение. Как в мертвом космосе – вся Вселенная сжалась до размеров желудка, готового вывернуться наизнанку. Да – еще голова сильно кружилась.
Оставалось лишь направление «вперед». «Назад» тоже не существовало, поскольку было непонятно, где он, этот самый зад. Строго говоря, и понятие «вперед» являлось в значительной степени условным – не было никакой уверенности, действительно ли ты передвигаешься по более или менее прямой линии или, сам того не замечая, идешь по кругу. В темноте чувство направления терялось моментально.
Но еще хуже темноты была тишина. Она казалась густой, плотной, осязаемой на ощупь. На поверхности такой не бывает. Даже в запертом пустом доме слышны какие-то звуки: скрип рассохшейся половицы, треск дающей осадок стены, легкий мышиный топоток в дюжине сантиметров ниже уровня пола.
Здесь стояла такая тишь, что, казалось, было слышно, как растет щетина на подбородке, как растягиваются легкие, принимая в себя очередную порцию влажного спертого воздуха подземелья, как открываются и закрываются клапаны сердца в глубине грудной клетки. В тишине ты сам словно становился звуком, блуждающим в лабиринте внутреннего уха.
В детстве он, как и все, боялся темноты. Впрочем, он и сейчас ее боялся не меньше. Этот страх был заложен в генной памяти миллионов поколений его предков, начиная от мелких млекопитающих – далеких пращуров человека. Ибо ночью выходили на охоту хищники. Как бы ни были сильны в нем наслоения цивилизации, древний инстинкт всегда говорил одно: во тьме прячется зверь, то есть – смерть.
Вскоре он понял, что не может больше двигаться. Зрение здесь было бесполезно, но, когда человек ходит, он ориентируемся не только с помощью зрения, но и с помощью слуха. Здесь не было никаких звуковых сигналов, которые бы позволили балансировать и маневрировать. Не скрипел пол, не свистел сквозняк из-под двери. Все сильнее охватывало ощущение, что он находится в барокамере. Или в склепе. Очень давно он где-то читал об испытании, которому высоко в горах тибетские монахи подвергают новичков. Их запечатывают в тесной пещерке яйцевидной формы, в которой имеются только сток для нечистот и небольшое отверстие для подачи пищи, которое устроено так, что в него не проникает свет. Спустя какое-то время «запечатанные» начинают испытывать очень яркие галлюцинации.
Он вздрогнул от неожиданности – рука уперлась во влажную поверхность. Стена. Он сполз по шероховатой плоскости, присел на корточки, обхватив голову руками, и… снова увидел себя бегущим по черным, как нефть, осенним лужам…
Артем несся сквозь склизкую серую морось, разбрызгивая черные, словно нефть, осенние лужи. Впереди смешно взбрыкивала ногами затянутая в болонью долговязая фигура в островерхом капюшоне. Неожиданно из заводской проходной вынырнула горластая, вонявшая запахом немытых тел и перегара толпа. Длинный, будто только этого и ждал, исключительно ловко ввинтился в нее своим худосочным туловом. Он возвышался над людским месивом на целую голову. Это хорошо, не уйдет, гад! Только Казарин успел так подумать – башка в капюшоне исчезла. Будто ее кто-то проткнул, как резиновый мячик, и она стремительно пошла ко дну.
«Присел, сука! Или пригнулся!» – сразу дошло до Артема.
Спустя мгновение он врезался в серое месиво тел. Его тут же обматерили с двух сторон, кто-то больно пихнул острым локтем под дых. Но Казарин, не реагируя на ругань и тычки, проворно заработал своими локтями, которые были не менее острыми, чем у прочих не особенно сытно питавшихся советских граждан. Он уже засек впереди и чуть слева знакомый бурый капюшон.
Но добраться до него оказалось не так-то просто. Артем, словно пловец в бурном море, то загребал саженками людское месиво, то нырял в него топориком, то подпрыгивал над толпой, чтобы не потерять из виду болоньевого. Когда между ними оставался всего один человек, Казарин протянул свою длинную – не зря еще в школе в боксерскую секцию зазывали – руку и сдернул капюшон с головы беглеца.
Тот обернулся и испуганно отшатнулся. Точнее, отшатнулась. Это оказалась женщина. Ну как женщина… Казарину некстати вспомнился бородатый анекдот про американца, который посетил Советскую Россию и потом рассказывает приятелям-ковбоям: «Там есть три типа женщин. Первый называется «баба». Такая толстая, в ватнике, кирзовых сапогах, шпалы кладет и матерится как мужик. Но это не совсем женщина. Второй тип называется «товаристч». В кожанке, красной косынке, все время курит и бредит мировой революцией. Но это тоже не совсем женщина. А вот третий тип – это настоящие женщины: накрашенные, завитые, в платьях. Вот только забыл, как они называются. Как-то аристократично: то ли бледи, то ли ляди…»
Тетку, которую Казарин принял за болоньевого беглеца, было довольно сложно классифицировать по вышеперечисленным типам. Страшная, опухшая и с ярко-лиловым синяком под глазом. Ее нарисованные дешевой яркой помадой губы расплылись в жалкую улыбку. В потухших глазах читалось: «Только не бейте меня!»
Обознался! Черт бы побрал эти одинаковые совковые плащи! Артем летучей рыбой взвился над Атлантическим океаном народных говномасс, вертя головой во все стороны. И тут же увидел впереди темную болоньевую спину, которая настырно перла против бурного течения человеческого Гольфстрима.
Казарин заработал локтями интенсивнее, но все равно вновь потерял долговязого из виду. Неожиданно толпа иссякла. Выпустила Артема из своих душных объятий, оторвав на прощанье с мясом хлястик на поясе и сорвав с головы кепку. Казарин начал нервно озираться по сторонам. Болоньевого нигде не было видно.