Руслан Ерофеев – Человек с чужим лицом (страница 37)
Меж тем марамойки извлекли из ларя красивый цветной сарафан и убор, явно заготовленные для венчания. Исполнялся древний обычай, встречающийся у многих народов: девушку, умершую до свадьбы, хоронили в подвенечном наряде по обряду, больше напоминавшему свадебный. Строго говоря, и русский свадебный обряд чем-то напоминал похороны: невесту оплакивали словно покойницу.
Тело осторожно опустили в выдолбленную колоду, в каких все еще хоронили простых людей вместо дощатых гробов. Поверх положили свадебный наряд. Шею покойницы украсили жемчужным монистом, а голову — кокошником, богато расшитым бисером. В завершение всего на глаза умершей положили по медному пятаку — чтоб было чем оплатить труд перевозчика в загробном мире. Несмотря на эти дурацкие медяки и изувеченное лицо, легко угадывалось, что покойница была при жизни молода и хороша собой.
Чернявая бабка-марамойка быстро замела мусор — не за порог, как обычно, а по направлению к домовине, в которой лежала покойница: тоже древняя традиция, чтобы запутать ее, если она решит приходить к живым. После этого, как по команде, наемные плакальщицы сорвали с себя платки, растрепали волосы и завопили дурными голосами:
На плакальщиц сразу же зашикали: настаивать на возвращении покойника обратно в мир живых категорически не рекомендовалось. А ну как и правда начнет приходить? И старухи тут же сменили тему:
Экстаз плакальщиц передался и остальным присутствующим. Бабы рыдали, а немногочисленные мужики по-настоящему рвали на себе волосы, одежду, царапали ногтями грудь. Затем всеобщая скорбь приняла совсем уж скабрезные формы. Вокруг тела покойницы и непосредственно над ним стали совершаться различные непристойности, от которых юноше даже невольно пришлось пару раз покраснеть. Сначала мужики имитировали сношение умершей с женихом, затем была разыграна пантомима, изображающая роды, происходящие у покойницы. Ничего не поделать: умершая девица перед погребением должна пройти все стадии, предначертанные живой — свадьбу, потерю невинности, роды. Нельзя человеку перешагивать через ступеньку на лестнице жизни. Ее необходимо пройти полностью и до конца. Даже если ты уже умер.
На этом фоне коллективного безумия странно выделялся брат покойницы, хранивший ледяное спокойствие. Казалось, он взирал на истеричную скорбь остальных с презрительным омерзением. Одежда его также мало соответствовала серьезности момента. Члены семьи усопшего были обязаны облачаться в платье темного цвета — черного или, в крайнем случае, синего, причем непременно худое и разодранное. Быть одетым опрятно означало проявить неуважение к покойнику. Темный наряд Василия Антонова был вызывающе опрятен и чист. Он некоторое время наблюдал за происходящим, затем его лицо скривилось, он прошептал что-то на непонятном языке и принялся выталкивать всех присутствующих за дверь обширной горницы богатой избы, где он проживал вдвоем с сестрой. Лишь юношу, которого сам утром провел сюда секретными тропками мимо гайдучьих разъездов, почему-то оставил в покое.
Наконец они оказались в горнице одни, если не считать покойницы — но та мирно почивала в своей просторной домовине, на совесть сработанной из большой дубовой колоды, и никого не трогала. А вот ее брат вдруг сделал такое, отчего юноше стало очень не по себе. Он схватил чистое полотенце, привешенное на косяк возле окна. Это была также необходимая часть русского похоронного обряда: оно должно было висеть здесь сорок дней, чтобы душа покойной, которая именно столько находится на земле, утиралась этой тканью. Схватив запретный предмет, Антонов кощунственно утер им вспотевшее лицо и отшвырнул в сторону словно обычную тряпку. А потом бросился в красный угол, сорвал с божницы икону Спасителя, которая единственная в этом по-кошачьи чистом доме была покрыта толстым слоем пыли, и с размаху швырнул ее об пол, прокричав:
— Проклятие Адонаи!
А затем рухнул на лавку и залился горчайшими слезами.
Глава 5
Люди субботы
Вспышка была непонятной и пугающей. Еще более странным стало поведение родственника покойной, когда он сумел взять себя в руки. Антонов поднялся с лавки, шагнул к стене и коротко приказал юноше:
— Отвернись!
Тому не оставалось ничего другого, как выполнить повеление. Когда ему вновь было приказано повернуться, он увидел на чистой, выскобленной добела столешнице кожаный мешочек, в котором могли находиться только монеты. По виду мошна была весьма увесистой.
— Это все, что у меня есть, акум, — печально пояснил Антонов. — Тут много, очень много. Достаточно, чтобы ты возлег с моей сестрой, и сочетался с ней, и сделал ее женщиной.
— Но она же мертвая! — удивленно воскликнул юноша, уверенный, что беседует с безумцем.
Брат усопшей был много старше своей сестры и совсем на нее не похож. Покойница была светло-русая, с пухлыми по-детски губами, а Василий, напротив, уродился темноволос, смугл, а губы его были всегда поджаты и обрамлены горестными складками. Похоже, он много повидал в жизни. Безумие, вызванное гибелью сестры, еще не наложило на его облик своей неизгладимой печати — разве что в глазах таилось отчаяние загнанного в ловушку волка.
— Моя девочка умерла, не вступив в брак и не познав мужа, — печально проговорил сумасшедший. — Это двойное горе для семьи, ноцерим, ибо Неизреченный заповедал женщине иметь потомство и передать кровь свою в Вечность. Но еще есть возможность исправить непоправимое. Для этого надо пролить ее кровь, и сделаешь это ты…
Юноша не верил своим ушам, слушая, что от него хочет этот странный и явно не вполне здоровый человек. Он давно слыхал, что в обрядах многих народов присутствует традиция символического бракосочетания и даже соития умерших девиц с женихом, чему они только что стали свидетелями. Но — символического… А что нужно этому помешанному?! Однако по мере того, как он слушал, все становилось на свои места, и вскоре ему стало казаться, что перед ним не такой уж и безумец.
Обращения «акум» и «ноцерим», которое обычно применяют к людям других вероисповеданий иудеи, уже кое-что объясняло. Об этих странных людях юноша не раз слышал от своих духовных учителей. Немало на Руси-матушке бытовало сект и религиозных течений — хлысты, скопцы, бегуны, прыгуны, беспоповцы, молокане. Но эти люди были совсем особенными. Никто не знал, откуда они взялись, хотя гипотез высказывалось немало. Вроде бы первые «жидовствующие», как их называла ортодоксальная церковь, появились в XV веке в Господине Великом Новгороде, когда выходец из Литвы «жидовин» Схария склонил нескольких высокопоставленных бояр и духовных лиц в иудаизм. Разумеется, Москва расценила это как идеологическую диверсию и жестоко расправилась с виновными и невиновными, спалив всех в одной деревянной клетке. Однако после гибели ересеучителей угольки из их костра раскатились по укромным местам земли Русской и продолжали тлеть. Другая версия возникновения секты основывалась на том, что впервые ее очаги были зафиксированы в южных губерниях Российской империи, где расселили евреев, спасенных русскими казаками во время интервенции в Польше 1768 года от гайдамацкой резни. Иудеи крестились, но даже выкресты могли тайно чтить Моисеев Закон и передавать его детям своим, по всем церковным канонам являвшимся православными. Так или эдак, но ныне по территории империи было разбросано множество общин «субботников», как их не без доли презрения именовала главенствующая церковь, — крайне малочисленных и удаленных друг от друга, но весьма стойких в вере. Даже природных иудеев они удивляли доскональным знанием Торы и чисто русской истовостью в исполнении талмудических обрядов и предписаний.
Василий, или, как его на самом деле звали, гер Вениамин, имел свое объяснение генезиса «субботней» веры, которое тут же дерзко выложил незнакомцу.
— Мы содержим веру не жидовську, но Ветхаго Завету, природну, от своих прародителей приняту, и учение оной ведем не от явреев, а по печатным греческим Библиям, — тихо, но убежденно говорил он. Он вообще был довольно грамотен и образован для простого крестьянина, этот «гер», как на иврите именовались люди, добровольно принявшие иудаизм. — Не иудейское миссионерство, а природное наше духовное христианство — вот та колыбель, в коей взращены люди Субботы! Много искали на Руси истину, много… И старообрядцы, и скопцы, и духоборцы — все, не найдя ее в учении Никоновой церкви, бросились к древним священным текстам. Но только мы пошли дальше всех и обратились в поисках твердых оснований веры к самому корню мудрости — к Ветхому Завету!